В инвентарной книге бургундского герцога Карла Смелого, составленной около 1472 года, среди перечней пушек, пороха и ядер значится отдельная графа: «жалованье мастеров-бомбардиров». Сумма в ней в три раза превышает жалованье кавалерийского сержанта той же армии.
Три раза — за людей, которые не сражались в строю, не носили тяжёлых доспехов и не брали пленных за выкуп.
Эта диспропорция объясняет всё важное об отношении к пушкарям в XV веке. Они были не просто солдатами — они были носителями технологии, которую никто толком не понимал, каждый хотел иметь и почти никто не мог воспроизвести без их участия.
Кто такой пушкарь и откуда он брался
«Бомбардир», «пушкарь», «büchsenmeister» — в разных языках эпохи слово было разным, суть — одна. Это человек, знающий, как обращаться с огнестрельным оружием: как его зарядить, как навести, как не взорвать самого себя и людей рядом.
В XIV–XV веках, когда артиллерия только входила в арсенал европейских армий, пушкари составляли что-то среднее между ремесленниками и военными специалистами. Многие из них были выходцами из литейных и кузнечных мастерских: они понимали металл, знали, что такое температурное расширение, умели оценить качество отливки на слух и на вес.
Обучение было исключительно практическим. Никаких академий, никаких систематических трактатов — или почти никаких: несколько ранних немецких «Büchsenmeisterbücher», руководств по артиллерии, появились лишь в конце XIV — начале XV века, и написаны они были, скорее, для сохранения профессионального знания, чем для массового обучения. Молодой пушкарь учился у мастера, работая рядом с ним — первые месяцы или годы в роли помощника, носильщика, чистильщика орудий.
Именно это делало профессию ценной и делало самого пушкаря незаменимым. Знание было в голове, а не в книге.
Пушка как инструмент: что именно нужно было знать
Чтобы понять рабочий день пушкаря, нужно сначала понять, с чем именно он работал.
Средневековое огнестрельное оружие XIV–XV веков было принципиально иным, чем пушки позднейших эпох. Крупные «бомбарды» — основные осадные орудия — нередко не были монолитными: их собирали из кованых железных полос, скреплённых кольцами, как бочку. Ствол такой пушки не был совершенно однородным, и каждое орудие имело свои индивидуальные характеристики. То, что работало с одной пушкой, не обязательно работало с другой того же типа.
Порох сам по себе был постоянной переменной. До изобретения «зернения» пороха — техники, позволявшей производить однородные гранулы, — порох был «мякотью»: тонким порошком из угля, серы и калиевой селитры. Он расслаивался при транспортировке (более тяжёлые компоненты оседали вниз), поглощал влагу и менял свои характеристики в зависимости от погоды. Две, казалось бы, идентичных засыпки могли дать разные результаты.
Пушкарь знал свой порох — буквально. Опытный мастер на ощупь, по запаху и по цвету определял, в каком состоянии находится порох. Он знал, как пересыпать его заново, если расслоился, и как подсушить, если отсырел. Эти знания были практическими и труднопередаваемыми.
Навести орудие — это звучит просто. На самом деле это было сложной задачей в отсутствие таблиц стрельбы и стандартизированных зарядов. Пушкарь работал по опыту и интуиции: поднял казённую часть на такой угол — ядро упало туда-то. Учёл боковой ветер — взял упреждение. Откатился ли ствол от предыдущего выстрела — подкорректировал положение.
День осады: монотонность прерывается взрывом
Если армия вела осаду — а именно в осадной артиллерии средневековые пушки достигли наибольшего значения, — рабочий день пушкаря выглядел следующим образом.
Подъём до рассвета. Прежде всего — проверка орудий. После каждой ночи стояния под открытым небом нужно было убедиться, что ствол не отсырел, что запальное отверстие не забилось, что лафет не просел на мягком грунте после ночных дождей. Лафет — деревянная конструкция под орудием — был, пожалуй, самым уязвимым элементом системы. Дерево деформировалось от нагрузки, расшатывалось от отдачи, гнило от влаги. Пушкарь следил за ним внимательнее, чем за самой пушкой.
Затем — подготовка зарядов. Порох отмерялся в стандартную для данного орудия дозу специальными мерными чашами. Чрезмерный заряд мог разорвать ствол — и такие несчастные случаи хорошо задокументированы в хрониках XIV–XV веков. Известен случай гибели нескольких шотландских артиллеристов при осаде Роксборо в 1460 году: перегретая пушка разорвалась, унеся жизнь и самого короля Якова II, стоявшего слишком близко.
Стрельба шла медленно. Между выстрелами ствол охлаждали: поливали уксусом или водой, прочищали банником — деревянной щёткой на длинном шесте. Температура металла имела значение: раскалённый ствол увеличивался в объёме, и заряд взаимодействовал с ним иначе, чем с холодным. Через несколько часов стрельбы орудие требовало более длительного перерыва.
Интенсивность огня была невысокой по современным меркам. Крупная бомбарда могла сделать несколько выстрелов в день — для неё это уже было активной работой. Более лёгкие орудия стреляли чаще, но ненамного. Главная ценность была не в скорострельности, а в разрушительной силе каждого попавшего ядра.
Секреты, которые нельзя было разгласить
Профессиональная этика пушкаря включала понятие, которое позже назвали бы «коммерческой тайной».
Рецепты пороха различались между мастерами. Соотношение угля, серы и селитры — классическая формула «15-10-75» (15% серы, 10% угля, 75% селитры) была известна теоретически, но на практике мастера варьировали пропорции, исходя из качества конкретных ингредиентов и целей применения. Разные составы давали разное горение — более быстрое для мелкого оружия, более медленное для крупных бомбард, иначе порвётся ствол.
Кроме того, существовали секреты обслуживания орудий. Как именно очищать запальное отверстие без риска случайного воспламенения остатков заряда. Как определить, что ствол начинает трескаться изнутри — по звуку, по изменению отдачи. Как работать с «отсыревшей» засыпкой в аварийном режиме.
Это знание передавалось устно и ревностно охранялось. Пушкарь, уходящий от одного нанимателя к другому, уносил с собой и профессиональный капитал. Именно поэтому в войнах эпохи известны случаи, когда переход нескольких опытных артиллеристов на сторону противника менял баланс в осаде — не физически, а технологически.
Бургундские пушкари — мастера при дворе Карла Смелого — считались лучшими в Западной Европе середины XV века. Когда после гибели Карла при Нанси в 1477 году его армия рассеялась, многие бургундские артиллеристы оказались на службе у французской короны, швейцарских кантонов и германских князей. Технологическое рассеивание было таким же реальным последствием военного поражения, как территориальные потери.
Пушкарь как личность: несколько реальных судеб
История артиллерии XIII–XV веков располагает небольшим числом имён, которые можно связать с конкретными людьми, — но они есть.
Жан Бюро и его брат Гаспар — французские пушкари, которых Карл VII поставил во главе своей артиллерии в 1440-е годы, — заслуживают особого внимания. Жан Бюро был не просто технарём: он перестроил французскую артиллерию системно, стандартизировав калибры и наладив регулярное снабжение порохом. Именно его орудия решили исход кампании в Нормандии и Гиени в 1449–1450 годах — финальном этапе Столетней войны. Английские войска, опиравшиеся на традиционные лучников, оказались под огнём, к которому были не готовы.
Жан Бюро получил дворянство и значительные земельные пожалования — исключительная награда для человека его происхождения в ту эпоху. Это была прямая монетизация технологического превосходства.
Урбан — мастер, предположительно венгерского или трансильванского происхождения, — обслуживал одно из крупнейших орудий при осаде Константинополя в 1453 году. Согласно греческим и турецким источникам, он предлагал свои услуги сначала Константину XI, но договориться о жалованье не удалось. Тогда он перешёл к Мехмеду II, который заплатил значительно щедрее. Пушки Урбана пробили стены, простоявшие тысячу лет.
Это история о том, что профессиональная лояльность пушкаря следовала за деньгами. И это было в порядке вещей.
Что происходило с пушкой между кампаниями
Средневековые орудия были ценным имуществом, которое берегли между войнами.
Хранение требовало соблюдения нескольких условий. Бронзовые орудия — самые дорогие и качественные — были относительно устойчивы к коррозии, но всё же нуждались в периодической смазке воском или жиром для защиты от влаги. Железные сварные бомбарды были значительно более уязвимы: ржавчина поражала места швов, и если за ними не следили регулярно, орудие становилось опасным.
Лафеты хранили отдельно, в крытых помещениях: дерево на открытом воздухе деформировалось за зиму. Это означало, что перед каждой кампанией нужно было заново «собирать» систему: устанавливать ствол на лафет, проверять крепления, устранять накопившиеся повреждения.
Пушкарь в мирное время не оставался без работы. Он надзирал за хранением, проводил обслуживание, обучал помощников. В городских арсеналах — таких как венецианский Арсенал или французский Арсенал в Париже — это было постоянной должностью.
Лучшие городские орудия имели имена: «Дворецкий», «Ленивец», «Бешеная Маргарита». Имя орудию давал его мастер или владелец. «Безумная Гретель» — знаменитая железная бомбарда XV века, хранящаяся ныне в Нюрнберге, — весила около восьми тысяч килограммов. Имена фиксировали индивидуальность: каждое орудие имело свой характер, и пушкарь знал его так, как кузнец знает свою наковальню.
Риски профессии: взрывы, огонь и чужое любопытство
Самый очевидный риск был прямым: орудие могло разорваться при выстреле.
Дефектная отливка, трещина в стволе, ставшая заметной слишком поздно, перегретый ствол, чрезмерный заряд — всё это приводило к катастрофическим разрывам. Пушкарь стоял рядом с орудием в момент выстрела, и шансов уцелеть при разрыве ствола у него практически не было.
Случай Якова II Шотландского при Роксборо — 1460 год — наиболее знаменитый. Но хроники фиксируют и другие, менее громкие случаи гибели артиллеристов при разрывах орудий. Это был профессиональный риск, о котором все знали.
Второй риск был косвенным: во время осады или полевого сражения артиллерийские позиции были приоритетной целью для противника. Рейды на позиции пушкарей, попытки вывести орудия из строя или захватить их были стандартной тактикой. Пушкарь, ценный сам по себе, был одновременно и желанным пленником: взятый живым мастер переходил на сторону победителя со всем своим знанием.
К концу XV века, когда литейные технологии стабилизировались, порох начал зерниться, а артиллерия стала более предсказуемой, пушкарь постепенно превращался из магического знахаря — единственного понимающего то, чего не понимают другие, — в военного специалиста регулярной армии. Это был неизбежный путь любой технологии от исключения к норме.
Но в XIV–XV веках, в эпоху, когда у каждого орудия было имя и характер, а каждый мастер носил в голове знание, которое не было написано ни в одной книге, — пушкарь был фигурой, соединявшей кузнечное ремесло, военную службу и нечто почти похожее на алхимию.
Жан Бюро получил дворянство. Урбан получил щедрое жалованье и изменил ход истории. Большинство остальных мастеров не получили ни того ни другого — только три кружки воды в день, как гребцы на галере, и право быть незаменимыми.
А вот что интересно: мастер Урбан, перешедший к Мехмеду II из-за лучшего жалованья, — это история о предательстве или о профессионале, который честно продал свои услуги тому, кто платит больше? Где проходит эта граница — и проходит ли она вообще?