Не родись красивой 163
Конверт лежал у Кондрата на ладони совсем лёгкий, тонкий, но обжигал сильнее тяжёлой бумаги с печатями и подписями.
Он читал строчки жадно.
Мария Юрьевна писала, что Ольга наконец пришла в сознание.
Эти слова сразу ударили в него светом. Будто после долгой, тяжёлой темноты где-то внезапно открылось окно. Он перечитал эту строчку ещё раз, медленнее, словно боялся ошибиться. Ольга пришла в себя.
Мария Юрьевна объясняла, что произошло это благодаря хорошему уходу и лечению. Доктор практически круглые сутки держал состояние Ольги под своим контролем, не оставляя её без внимания, обеспечивая ей всё нужное.
Дальше Мария Юрьевна писала, что Ольга очень слаба.
Так слаба, что у неё даже нет сил разговаривать. Она понимает, что ей говорят. Отвечает кивком на вопросы
Мария Юрьевна писала, что проверить состояние памяти Ольги пока не представляется возможным. Доктор не знает никаких фактов из её прошлой жизни, а потому и спрашивать её по существу ему не о чем. Но главное — Ольга помнит, что с ней случилось, и подтверждает своё имя.
Это тоже было важно.
Мария Юрьевна также писала о деньгах.
Все деньги, которые Кондрат Фролыч оставил ей прежде, лежат в целости и сохранности. Присланный перевод она суммировала с теми средствами и просила больше пока ничего не присылать, потому что сама Ольга ничего не хочет и не просит, да, по большому счёту, и ни в чём не нуждается.
Эта подробность почему-то особенно тронула Кондрата.
Он сразу представил Ольгу: слабой, бледной, отрешённой от всего земного, равнодушной к вещам, к деньгам, к любым житейским удобствам. Всё, что прежде могло тревожить человека в обычной жизни, теперь для неё будто отступило. Осталась только боль, слабость, медленное возвращение к жизни.
Мария Юрьевна писала , что ест Ольга очень плохо. Иногда её и вовсе приходится кормить почти насильно, уговаривать, заставлять глотать несколько ложек супа или каши через силу. Жалуется на головные боли, на боль в плече и руке. Но при всём этом сейчас жизни Ольги ничто не угрожало.
Со временем она поправится и восстановится, - успокаивала Мария Юрьевна.
Кондрат дочитал до конца и ещё долго не опускал послание.
Он смотрел в бумагу, уже зная наизусть каждую строчку, и всё равно перечитывал снова. Слишком долго он жил в тревоге, в глухой, неотступной муке неизвестности. И вот теперь впервые за всё это время в его душе появилась надежда.
Ольга жива.
Это было главное.
Он аккуратно сложил письмо, но не спрятал сразу.
Ему хотелось ещё раз развернуть его, ещё раз увидеть эти слова. И вместе с облегчением в нём уже шевелилось другое — желание снова писать, снова спрашивать, снова знать о ней всё, что только возможно. Теперь каждая весть об Ольге была для него не просто известием. Она была нитью, которая связывала его с той далёкой больничной палатой, с её слабым дыханием, с её медленным возвращением из тьмы к жизни.
Кондрат был рад этим новостям.
Рад так глубоко и так сильно, что сам не сразу сумел это в себе осознать. Будто всё последнее время он ходил с тяжёлым, глухим камнем на сердце, привык уже к его давлению, к его постоянной тяжести, и только теперь почувствовал, что камень этот наконец сдвинулся. Не исчез совсем — нет, тревога ещё жила в нём, ещё не отпускала до конца, — но главное он прочитал ясно: Ольга будет жить, и её жизни ничто не угрожает.
В колхозах началась уборочная страда.
С этого момента время уже не отсчитывало дни, а шло единым, неразрывным потоком. Дело требовало людей, времени, силы, порядка. Все колхозники вышли в поле. Село поднималось рано и дышало в ином ритме — напряжённом, горячем, решающем.
Кондрат теперь себе не принадлежал.
Всё его существование снова было подчинено делу. Он опять ел на ходу. Спал где придётся. Всё постороннее, личное теперь отступило на задний план, затихло, уступив место одному — необходимости держать в руках ход событий.
Он был так поглощён происходящим, что сил ни на что другое уже не оставалось.
Дни шли один за другим, почти неразличимые в своей тяжёлой наполненности. Зерно, люди, подводы, мешки, склады, разговоры, проверки, распоряжения, опять дорога, опять поле — всё слилось в одно большое, жаркое движение, в котором человек жил уже не по часам, а по мере сделанного и несделанного.
Зерно поступало в закрома. Урожай радовал. Земля в тот год отвечала на вложенный труд щедро, и это чувствовали все. Люди работали с надеждой. Каждый понимал: если всё собрать вовремя, если не дать пропасть труду, если удержать порядок, то зима будет не такой страшной, как бывало прежде. Будет запас. Будет, чем жить. Эта мысль придавала силы колхозникам, которые с утра до ночи не разгибали спин.
В самой середине этой горячей поры случилось происшествие. В Лужках загорелось вызревшее ячменное поле.
Огонь вспыхнул не сам по себе — это было ясно почти сразу. Слишком уж внезапно, беспричинно пошёл он по сухому, спелому хлебу. Явно это был поджог. Поле полыхнуло так, что люди сперва оцепенели от ужаса, а потом, будто опомнившись, кинулись сбивать пламя. Огонь удалось остановить, но несколько гектаров он всё-таки успел уничтожить.
Это происшествие сразу легло на плечи Кондрата.
Он перебрался в Лужки и почти жил там, исследуя это дело.
На помощь ему из района были присланы милиционеры-следователи.
Допрашивали, сверяли, проверяли, приглядывались к тем, кто мог знать, видеть, хотеть. Дело было тяжёлое, нервное. Поджог поля в такую пору был не просто вредительством — это был удар по людям, по их труду, по надежде, которой они держались.
Общими усилиями виновных удалось найти. На это ушло больше половины августа. И только тогда Кондрат сумел попасть в Никольск.
У него опять была к Матвею большая просьба. Не первый раз Кондрат пытался через него узнать, где находится Николай.
Матвей отвечал, что связаться с ним не удастся. Николай всё время в дороге, на одном месте не задерживается. Письмо его не догонит, а искать через службу — дело пустое. Кондрат и сам это понимал, но всякий раз надеялся, что вдруг что-то изменится.
Сейчас Матвей сообщил другую новость. Николая и всю бригаду Степанчука оставили в Сибири, на дальнем участке поселения. Они больше не сопровождали поезда, а охраняли осуждённых, живших при лагере и работавших на лесоповале.
Новость была тяжёлая. Ничего хорошего не сулила. Кондрат сразу представил глухой сибирский край, лес, бараки, караулы, тяжёлую работу и среди всего этого — Кольку. Но главное было в другом: теперь брату можно написать.
Если Николай на одном месте, значит, письмо дойдёт. Значит, можно сообщить ему то, что он должен знать. О жене. О сыне.
— Значит, можно письмо? — тихо спросил Кондрат.
Матвей кивнул:
— Должно дойти. Попытка – не пытка. Хотя, всякое может быть.
Кондрат не знал, в чьи руки может попасть его письмо и дойдёт ли оно вообще до Николая. Не знал и другого: точно ли брат находится именно в этом лагере, не перевели ли его уже дальше, не затерялся ли он снова среди казённых распоряжений. Потому и писать пришлось с большой осторожностью.
Продолжение.