Не родись красивой 162
— Петина мама действительно болеет? — спросила Лёля несмело.
Вопрос этот прозвучал очень тихо.
Кондрат посмотрел на неё внимательно.
— Это я сказал не для тебя, а для твоих любопытных коллег.
Лёлька молчала.
Потом, помедлив, всё-таки спросила:
— А что ты скажешь для меня?
— Ольга, давай оставим эту тему. Я не хочу её обсуждать. И не надо больше заводить об этом разговор, - в голосе его прозвучала та твёрдая граница, которую он сам поставил и которую не позволял переступать никому, даже если спрашивали мягко и с доверием.
Лёлька это почувствовала сразу.
Почувствовала — и замолчала. Она поняла, что правды он ей не скажет. От недосказанности стало тяжело. Потому что если ребёнок был, значит, у него точно есть мать. А если Кондрат отец этого ребёнка, то, выходит, у него есть и жена.
Эта мысль больно, неожиданно кольнула её.
Она ничего не сказала, не выдала себя ни движением, ни вздохом, но внутри всё как будто разом осело.
Как ни старалась Лёлька, скрыть, что расстроена, но грусть все же проступала.
Он это видел.
Видел, как она вдруг замолкает среди разговора, как смотрит не на него, а мимо, как потом спохватывается и отвечает слишком поспешно, будто старается наверстать упущенную нить разговора. Но объяснять что-либо, разубеждать, распутывать её догадки он не стал.
Да и что он мог ей сказать?
Он и сам до конца не понимал, как относится к Лёльке. Ему было с ней легко, спокойно, тепло. В её присутствии словно отступала та внутренняя жёсткость, к которой он давно привык, как к части самого себя. Но означало ли это что-нибудь большее? Нужно ли ей было знать всё? И имел ли он право впускать её в ту правду, которая тянулась за ним тяжёлым, запутанным следом?
Одно он знал точно: рассказать ей всё он не может.
Не сейчас. Да, пожалуй, и никогда не сможет.
Когда пришло время расставаться, он сказал ей, что в следующий раз приедет позже. Начиналась уборочная страда, и времени для поездки у него теперь точно не будет.
Лёлька слушала и кивала.
Зое Семёновне Кондрат отдельно сказал спасибо — спокойно, сдержанно, но с настоящей признательностью. Поблагодарил её за то, что она помогает дочери управляться с Петей, что приняла на себя эту заботу без лишних слов и упрёков. Для него это была не пустая вежливость. Он и правда понимал, сколько в этом доме теперь держится на женских руках — на Лёлькиной молодости, на материнской основательности Зои Семёновны, на их терпении, на их доброте.
Перед самым уходом, уже у порога, он бросил фразу, которая, казалось, прозвучала почти между делом:
— К осени заберу мальчика. И вы, наконец, сможете отдохнуть.
Сказал он это так, будто речь шла о чём-то давно решённом, простом и правильном. Но слова его повисли в доме тяжелее, чем он, может быть, ожидал.
Потому что за это время Петя уже успел войти сюда не как временная обуза, а как маленькая живая часть их повседневности. И мысль о том, что осенью его здесь не будет, не могла не отозваться в каждой из женщин по-своему.
Лёлька услышала эти слова и едва устояла.
Она стояла, слушала Кондрата, кивала, даже пыталась держать лицо спокойно, но внутри у неё всё уже дрожало. Слова о том, что к осени он заберёт мальчика, ударили неожиданно сильно. Она и без того мучилась своим открытием, своей догадкой, от которой некуда было деться. А тут вдруг оказалось, что и Петя — тот самый Петя, к которому она прикипела так, словно он и вправду был её, — тоже уйдёт из её рук, из её жизни, из этого дома. И Лёльке пришлось прикладывать немало усилий, чтобы не расплакаться при Кондрате. Она всё сжимала в себе, стискивала губы, отводила глаза, старалась держаться, как взрослая, как разумная, как будто ничего особенного не произошло.
Но едва за Кондратом закрылась дверь, она уже не выдержала.
Слёзы хлынули сразу, резко, неудержимо. Лёлька ревела белугой, не умея ни сдержать себя, ни спрятать эту боль в приличные, тихие всхлипывания. Она плакала горько, навзрыд, с отчаянным чувством, когда у человека отнимают дорогое.
Во-первых, она совершенно не представляла, как сможет расстаться с Петечкой.
За это время он вошёл в её жизнь так глубоко и так незаметно, что она уже не мыслила без него ни утра, ни дня, ни вечера. Он стал частью её самой, частью её дома, её забот, её тихой женской радости. Она любила мальчика всем сердцем, всей душой и совершенно не хотела расставаться с ним. Мысль о том, что осенью его вдруг не станет рядом, казалась ей почти невыносимой.
Но не только это рвало ей сердце.
Зоя Семёновна, глядя на дочь, знала, почему та плачет. Слишком хорошо знала. Не только из-за ребёнка. Она видела, как Лёлька смотрит на Кондрата, как оживает при его появлении, как ждёт его, как ловит каждое слово. Видела и понимала больше, чем сама Лёлька решалась сказать вслух.
Сначала она высказывала ей сурово, по-матерински:
- Не нужно было так привязываться к ребёнку. Не нужно было разевать рот на чужого мужа.
Слова её были жёсткие, без всякого смягчения, потому что Зоя Семёновна говорила не из злости, а из той прямой, взрослой правды, которой женщины её склада привыкли встречать беду. Она хотела отрезвить дочь, вернуть её к правде, не дать ей совсем уж утонуть в бесплодной надежде.
Но, глядя, как Лёлька плачет, как ломается её молодое, открытое сердце, Зоя Семёновна и сама не могла долго оставаться жёсткой.
Ей стало жалко дочку.
Лёлька была искренней и открытой. Она не умела любить наполовину, не умела считать наперёд, где можно, а где нельзя прикипать душой. Если уж шла сердцем, то вся, без остатка. Она действительно влюбилась в Кондрата. Рядом с ним в ней поднялось что-то настоящее, сильное, тёплое. Она на что-то надеялась, пусть и не до конца призналась в этом даже самой себе. Надеялась его ждать. Надеялась на его приезды. Надеялась на ту тихую близость, которая уже начала складываться между ними. Надеялась, может быть, что всё ещё как-то повернётся в её сторону.
А теперь оказалось, что надеялась зря.
И от этого было особенно больно.
**
Сейчас Кондрат, бывая в Никольске, каждый раз спешил на почту.
Уже давно он послал деньги и письмо Марии Юрьевне.
В письме спрашивал, как чувствует себя её подопечная, есть ли перемены, пришла ли она в себя, есть ли надежда на поправку. Просил ответить подробно и, главное, прислать письмо до востребования.
Это был самый безопасный вариант. Никаких лишних глаз, никаких чужих вопросов, никаких случайных рук, в которые мог бы попасть конверт.
Мария Юрьевна должна была отвечать только по его запросу. Лишь тогда, когда от него приходило письмо. Так было спокойнее и надёжнее.
Теперь, по его подсчётам, ответ уже должен был прийти.
Каждый раз, подходя к почте, он невольно чувствовал, как внутри всё собирается в тугой узел. Он заранее готовил себя к любому исходу, но надежда всё равно жила — упрямая, жгучая, неотступная.
Ответ Кондрату пришёл.