Анна не помнила, чтобы в квартире когда-нибудь было так тихо. Тишина ощущалась физически, занимала все пространство, не давала свободно повернуться, пройти, сделать глубокий вдох. Хочешь выйти из комнаты — а тебя словно хватают за руки, на ногах висят пудовые гири, так и тянут вниз.
В этой тишине часы на кухне тикали слишком громко. Казалось, это даже не часы, а кукушка в лесу отсчитывает твои последние дни. Холодильник вздыхал, как живое больное существо. И лифт за стеной гудел как-то иначе: гулко и одиноко.
Все вокруг напоминало Анне, что она осталась одна. Мама умерла три недели назад. И за эти долгие, пустые дни Анна так и не смогла привыкнуть к мысли, что теперь она одна на свете. Все время казалось: произошла какая-то ошибка. Вот-вот щелкнет замок, повернется ключ, мама войдет, аккуратно поставит сумку на тумбочку, снимет пальто и скажет: «Анечка, ты опять в темноте читаешь, глаза испортишь». Но ключ не поворачивался. Мама не возвращалась. А квартира без нее казалась чужой и непривычно огромной. Хотя на самом деле это была обычная «двушка» в старом доме, где Анна прожила с мамой сорок с лишним лет.
Сейчас Анна сидела на кухне за столом, обхватив ладонями чашку с давно остывшим чаем. На стене висел календарь. Врал, что февраль. На самом деле уже был март, но Анна никак не могла перевернуть страницу и проводить последнюю мамину зиму. Она словно забыла, а точнее — не представляла, что делать дальше, как и чем жить. Подсказать теперь некому, а сама Анна не знала. Вот даже сейчас: с чего она взяла, что ей нужно выпить чаю? Может, ей больше по вкусу кофе? Мама считала, что кофе вреден для сосудов, не покупала его и не пила, а значит, не пила и Анна. И так во всем.
Анна ела курицу и индейку, не пила алкоголь, не ела консервы и фастфуд, не носила коротких юбок, покупала помаду только бежевых оттенков — ни в коем случае не красную и не розовую. Из украшений признавала только драгоценные металлы, никакой бижутерии. Одежда — неброских оттенков, туфли на каблуке средней высоты. Анна все это использовала, ела, носила, не задумываясь — всегда. И только теперь осознала, что понятия не имеет: на самом ли деле она считает черные колготки вульгарными, а громкий смех — признаком дурного воспитания.
Ясно, что это полная глупость и абсурд — прожить под этим солнцем сорок два года, но чувствовать себя незваной гостьей и не знать, как себя вести. Ну, так уж вышло.
На работе Анна взяла отпуск. Несколько дней ей полагалось в связи с печальным событием. Но выйти потом и продолжить, как прежде, делать расчеты, проводки, заполнять бумаги, сдавать отчеты — Анна не могла. Это казалось бессмысленным, ненужным, неважным. И поэтому она написала заявление. У нее еще с прошлого года оставались неиспользованные дни, так что до конца марта можно было спокойно посидеть дома. Хотя и дома заниматься ничем не хотелось, а главное — было непонятно, что будет дальше.
Начальница говорила мягко, сочувственно, как и все остальные: «Анечка, ты не спеши, мы же все понимаем. Вы с мамой были буквально одно целое». На работе Анну любили — так обычно любят безотказных, аккуратных, неконфликтных, послушных и исполнительных: с оттенком легкого пренебрежения.
Начальница была маминой старинной подругой. В обиду не давала, да никто и не пытался. В бухгалтерии трудились дамы пенсионного и предпенсионного возраста, и Анна среди них была самой молодой. Атмосфера в отделе царила патриархальная: приносили выпечку к чаю, делились рецептами, беззлобно сплетничали, обсуждали сериалы. Только компьютеры, прочая техника и сложные программы напоминали, что на дворе, вообще-то, XXI век.
Может, и надо было выйти на работу. Ее окружили бы заботой, вздыхали бы, угощали, заваривали чай. Но Анна не могла. Сама не понимала, почему, но не могла — и все. Видеть привычные лица и слышать деликатные голоса было невыносимо.
Она перевела взгляд на дверной проем. Вспомнилось, как мама стояла там и говорила: «В бухгалтерии работа уважаемая, спокойная. Валентина Петровна, моя подруга, тебе место придержит. Им как раз сотрудники нужны. Присмотрит за тобой, подскажет». Анна устроилась сразу после института, так и проработала, не прерывая стаж. Мама говорила: это правильно, потому что стабильность — показатель того, что все идет как надо, как положено. А прыгать с места на место серьезному человеку ни к чему.
Правда, был момент, когда Анна чуть не совершила, как мама говорила, «непоправимую ошибку». Хотела после девятого класса уйти из школы, выучиться на парикмахера. Ей всегда нравилось делать людей красивыми. И руки у Анны были золотые: шить, вязать, мастерить разные поделки, заниматься рукоделием — все это было ей по душе и все получалось отлично. Анна быстро схватывала и доводила до совершенства. Но больше всего любила делать прически: куклам, подружкам, соседским девчонкам — всем подряд. Руки Анны словно сами знали, что и как делать: плели косы, вплетали в пряди цветы и ленты. Анна сама себе подстригала челку, стригла и красила маму — и та хвалила. Да, хвалила. Но сделать это профессией?
— Анечка, милая, ты меня в гроб вгонишь, — хваталась за здоровое сердце мама. — Ковыряться в чужих грязных волосах? Нет, ну ты подумай! И потом, ты представь, моя дорогая, это же не в охотку. Захотелось — поигралась. А придется целый день на ногах. В будущем — гарантированный варикоз. Будешь дышать химией, с красками возиться, а у тебя, милая, здоровье слабое. Легкие спасибо не скажут.
— Мамочка, ну я…
— Погоди, Анечка, ты послушай. Ты же знаешь, я тебе только добра желаю. Ты у меня добрый человечек, немного робкая, скромная девочка, а клиенты, знаешь, всякие попадаются. Люди разные бывают: грубые, неблагодарные. Не угодишь — и получай ор, крики, оскорбления. И в выражениях нынче не стесняются. А к тому же парикмахер — кто? Обслуга. Так ведь многие считают. Ты сама подумай, разве я не права?
Мама была права всегда. Она знала лучше, и это не обсуждалось. Мама была учителем истории и завучем в гимназии, так что и в этом случае оставалось только согласиться. Училась Анна средне, но была старательной, занималась прилежно. Вдобавок у мамы были связи, поэтому Анна поступила на финансово-экономический, отучилась без хвостов положенные пять лет, а затем, как и было решено, оказалась в бархатно-ванильном бухгалтерском царстве под началом у Валентины Петровны. И никакой тебе астмы.
А теперь пришло в голову, что, может, стрижки, укладки и завивки спасли бы Анну от депрессии, а вот цифры и отчеты — точно не спасут. В салон красоты она бы, возможно, с радостью вышла, вернулась бы к жизни. А под крыло к Валентине Петровне возвращаться не хотелось.
Анна вздохнула и встала. Кончились шампунь, туалетная бумага. В доме не было ни хлеба, ни молока. Хочешь не хочешь, а придется выползти на свет божий. Тем более вон какое солнышко: март смеется, лучится.
***
Щурясь и вздыхая, Анна стояла возле подъезда, когда услышала громкие крики. Повернулась и увидела мальчишек лет одиннадцати. Один — высокий, худой, в темной куртке, второй — маленький, с рюкзаком. Высокий что-то говорил, размахивая руками, а маленький пятился. Затем высокий вдруг толкнул второго, и тот чуть не упал. А потом хулиган сдернул с его головы шапку и бросил на землю. Малыш в ответ подскочил, как сердитый воробей, и изо всех сил ударил обидчика в грудь.
— Эй! — вдруг крикнула Анна, сама не ожидая от себя.
Мальчишки обернулись. Высокий смотрел недовольно, с вызовом, а глаза маленького сверкали совсем недетской яростью. Анна узнала его. Это же Смирнов из соседнего подъезда. Костя, кажется, или Кирилл, сын «той самой Смирновой», о которой мама говорила, брезгливо морщась.
Мать и сын Смирновы переехали года три назад в однокомнатную квартиру на первом этаже. Мама как-то встретила «эту самую Смирнову» возле дома. Та повела себя некрасиво — Анна уж не помнила, в чем именно, но маму это расстроило. Мама, разумеется, сделала ей замечание, а та в ответ нахамила и посоветовала не лезть не в свое дело. Никто никогда не смел так разговаривать с мамой, не осаживал ее и не дерзил. Поэтому с той поры Смирнова стала для мамы врагом номер один, а ее малолетний сын, по словам мамы, — будущим преступником.
— Кем она работает? Овощами на рынке торгует! Я видела, она сигареты покупала, представляешь? — говорила мама. — Ребенок в обносках ходит, обувь грязная, шапка как с помойки. Болтается целыми днями. Не можешь обеспечить, присмотреть, воспитать — так зачем рожать? Я лично тебя тоже одна вырастила, но я всегда была ответственным человеком, и у моего ребенка было все самое лучшее. А у Смирновой сын вырастет жуликом или еще хуже.
Сейчас, кажется, мамины слова подтверждались. Вон сколько злобы во взгляде — мог бы испепелить противника.
— Ну-ка перестаньте! — Анна подошла к ним.
Дети были еще в том возрасте, когда взрослый человек — будь то крепкий суровый мужчина или женщина интеллигентного вида — способен прекратить драку, разнять, припугнуть. Словом, навести порядок.
— Он меня ударил! — возмутился высокий.
— А ты сказал про меня и толкнул! — не остался в долгу маленький.
— Да пошел ты! — рослый мальчик плюнул себе под ноги и быстро пошел прочь. Анна и не собиралась его задерживать.
— Ты Смирнов, Костя? Да? — спросила она, повернувшись ко второму.
Он глянул исподлобья.
— И что, жаловаться пойдете? Ну идите, — огрызнулся он.
Аннин запал уже прошел. Вмешиваться в чужие дела она не любила, да и мама всегда считала, что Анне ни к чему высказывать свое мнение, встревать в чужие скандалы, принимать чью-то сторону. «Анечка, не нужно этого делать. Ты слишком доверчивая, никогда не вмешивайся». Но сейчас почему-то захотелось разобраться. Костя Смирнов выглядел несчастным и потерянным. Как… ну да, как она сама.
— Не пойду я жаловаться, Костя. Да и куда мне идти? Он тебя обидел?
Мальчик шмыгнул носом.
— Сказал, что я бомжонок.
— У тебя же есть жилье, значит, ты не можешь быть без определенного места жительства, — наставительно произнесла Анна. — Зачем на глупости внимание обращать?
— Вы не понимаете, что ли? Он не из-за этого говорит, а потому что у меня одежда не крутая, как у него, и телефон… — мальчик махнул рукой и отвернулся. Едва не заплакал, но сдержался. Подобрал с земли шапку. Она была грязная, упала в лужу с талым снегом. Стирать придется. Да и не только шапку. Косте вообще не мешало бы привести себя в порядок. Волосы сильно отросли, как мама говорила, «на ушах висят». Ботинки разбитые, куртку почистить надо, а лучше другую купить, новую, по размеру. А то вон руки из слишком коротких рукавов торчат. Неприглядный, неухоженный. Мама была права: «эта самая Смирнова» плохо за ним смотрит.
«Разве тебя это касается?» — сказала бы мама. А Анна, снова не ожидая от себя, вдруг проговорила:
— Пойдем-ка в магазин. Я как раз собиралась. Мне много всего надо, продукты разные. Поможешь донести? — И, не дав ему ответить, добавила: — А потом придешь ко мне, я тебя подстригу. А то зарос вон, как Чебурашка.
— Почему Чебурашка? У него же уши большие, а не волосы, — удивился Костя.
Они посмотрели друг на друга и хмыкнули. И правда, почему Чебурашка? Вот ляпнула.
— Какая-то вы чудная, — сказал мальчик.
— Да уж, — согласилась Анна.
Костя больше не стал возражать, и они отправились в продуктовый. Дружно, в четыре руки наполнили тележку. Причем Костя деловито указывал на скидки и со знанием дела выбирал овощи.
— У тебя мама продавщицей работает? — спросила Анна, вспомнив мамины слова. — Ты в продуктах хорошо разбираешься.
— Я просто в магазин всегда хожу, мама не успевает. Нет, она не продавцом работает, она на складе в супермаркете, — и добавил: — Мы ипотеку платим, поэтому мама в две смены.
С полными сумками пришли домой.
— Проходи, — сказала Анна. — Сейчас обед будем готовить и шапку твою постираем.
Шапка постиралась и сохла. Анна и Костя готовили, потом ели, почти все время молча. Анна по натуре была немногословна. Вот мама — та говорила постоянно, рассказывала что-то, терпеть не могла молчать. Даже когда фильмы смотрела, комментировала каждый шаг героя на экране, каждый кадр, а уж если знала содержание, так пересказывала, не умолкая ни на секунду. А Костя, похоже, тоже был молчуном, как и Анна. Ей, кстати, всегда казалось, что кто-то обязательно должен говорить, заполнять паузы. Ведь когда все в компании молчат — это же неловко, да? Но с этим мальчиком было легко, и молчалось как-то радостно. Да-да, радостно, потому что впервые за долгое время у Анны было хорошее настроение.
Загрузив посудомойку, она объявила:
— Так, а теперь стричься.
Костя посмотрел на не с любопытством.
— А вы умеете? Парикмахерша, что ли?
— Нет, не парикмахер, но умею, — ответила Анна и добавила: — Я, правда, давно не стригла, не практиковалась, но ты не бойся, не обкорнаю.
После того как мама объяснила ей, что надо идти в бухгалтеры, Анна не брала в руки ножницы. У нее были хорошие ножницы, когда-то она подстригала маму, но с той поры они лежали без дела. Мама больше не просила дочь — должно быть, не хотела лишний раз напоминать.
— А я и не боюсь, — пожал плечами Костя. — Отрастут в случае чего. Давайте.
Анна прикусила губу. На глаза набежали слезы. Мальчишка, которого она знала всего пару часов, доверился ей. И пусть это, наверное, в силу возраста или просто характер такой, но все равно ведь здорово. И непривычно. Доверял ли ей кто-то по-настоящему, признавая ее профессионализм, умение, ум, способности? Мама, единственный близкий и любящий человек, всегда считала дочь несмышленой, слабой, нуждающейся в опеке. Да, очень любила, но уважала ли? Никогда раньше Анне это не приходило в голову. А теперь подумалось: скорее нет, чем да. Потому что если уважаешь человека, то уважаешь и его решение, выбор, мнение. Мама же отказывала Анне и в первом, и во втором, и в третьем.
Думая об этом, Анна усадила мальчика в кресло, накрыла ему плечи полотенцем и принялась за дело.
— У вас же еще бабушка тут жила, да? Строгая такая? И умерла? — неожиданно спросил Костя.
— Да, это мама моя. Она была очень хорошая, всем хотела помочь.
Мальчик вздохнул.
— Это плохо. Ну, в смысле, без мамы плохо. Но она же у вас уже старая была, — утешил, называется.
Помолчали. Анна щелкала ножницами. Думала, вопросов больше не будет. Но ошиблась.
— А теперь вы что, одна? Мужа у вас нету?
— Нету, — в тон ответила Анна.
— У нас тоже, — серьезно сказал Костя. — Мой папа маму бросил, когда узнал про меня. Не захотел с нами жить. Я его даже не видел никогда.
— Ну и зря. Он много потерял. Ты хороший мальчик.
Костя пожал плечами и промолчал.
— А я вот однажды чуть не вышла замуж, — сказала Анна. Да что это с ней такое? С какой стати она говорит об этом ребенку? Да еще и ребенку, которого по сути не знает. Анна вообще никогда ни с кем не откровенничала.
— А почему не вышли? — спросил Костя.
Это был сложный вопрос. Анна предпочитала об этом не думать, потому что если думала, то в душе поднималось нехорошее, тяжелое чувство. Она поспешно гнала такие мысли, давила, утрамбовывала это чувство, и оно молчало, не давало о себе знать годами. Зачем же сейчас?
— Мама была против, — не успев решить, как правильно сформулировать, произнесла Анна. — Он учился на другом факультете. Мы стали встречаться, а потом решили пожениться, но мама сказала, что это глупость.
Да-да, именно так и сказала. Мама полагала, что Анна и Григорий (так звали ее избранника) слишком молоды. Четвертый курс, двадцать лет. И потом, Гриша иногородний, живет в общежитии. У него нет квартиры, ни кола, ни двора, а родители… «Анечка, милая, ну кто его родители? В маленьком городке живут: он шофер, она на фабрике. Господи, ну это же не наш уровень, не твой. Я всегда мечтала, чтобы у тебя был парень из приличной семьи, с перспективами».
— Гриша отлично учится, мамочка. Он очень умный и очень хороший.
— Ой, про его хорошесть мы не будем, милая. Ты его слишком мало знаешь, чтобы утверждать это уверенно. А жить вы на что будете? Ах, он переведется на заочное и пойдет работать? Ну нет, уж ни в коем случае. Вы хотя бы окончания вуза дождитесь.
Анна согласилась подождать, и они ждали. Но мама прилагала все усилия, чтобы их встречи становились все реже. Когда Гриша приходил к ним, она всячески давала понять, насколько он плох и как не подходит Анне, а дочери регулярно указывала на его недостатки, предупреждала, советовала, закатывала глаза, усмехалась. В итоге Анна и Гриша расстались.
— Милая, ты еще встретишь своего человека, — говорила мама.
Ошиблась, как выяснилось. Своего человека Анна так и не встретила. Чужих кругом было хоть отбавляй, а человека по душе найти трудно.
Всего этого Анна, конечно, говорить Косте не стала.
— Может, еще выйдете замуж? — сказал тот. — Вы вообще-то не очень старая и симпатичная.
— Спасибо, — усмехнулась Анна. — Сиди ровно, иначе криво получится.
Получилось отменно, без преувеличения. Новая стрижка шла Косте. Сразу стало понятно, что он вырастет очень симпатичным парнем.
Около шести вечера мальчик ушел, прихватив с собой выстиранную сухую шапку. А примерно через час явилась его мама.
— Добрый вечер, — сказала она. — Я Елена Смирнова, мама Кости. Вы его сегодня подстригли.
Анна немного испугалась. Елена была высокая, худая, с поджатыми в нитку тонкими губами и прямым взглядом. Господи, мама была права! О чем Анна только думала? Привела чужого ребенка домой, накормила — а вдруг у него аллергия на какой-то продукт? Сунулась со своими неуместными советами и услугами, сделала то, о чем ее не просили, и матери, конечно же, не понравилось ее вмешательство.
— Елена, меня зовут Анна. Очень приятно. Вы извините, пожалуйста, я подумала… я не хотела ничего плохого, — забормотала она.
Но Елена вдруг улыбнулась.
— Да вы что, решили, я ругаться пришла? Я спасибо хотела сказать. Вы же настоящая волшебница. Костю в жизни так никто не стриг. Прямо как с картинки мальчишка стал. — Женщина чуть покраснела. — Я чего пришла-то? Я заплатить хотела. У него денег-то нет. Сколько мы вам должны?
У Анны отлегло от сердца.
— Нет-нет, Елена, ничего не нужно. Я же просто любитель. Вы не поняли, я не работаю парикмахером.
— И напрасно, — горячо проговорила Елена. — Уж не знаю, кто вы там по профессии, но руки у вас откуда надо растут. Талант.
— Я бухгалтер, — призналась Анна. — Ой, да вы проходите, Елена, проходите, пожалуйста.
Женщина вошла.
— Вы все-таки деньги возьмите, — сказала она. — Вы же мастерица. Любой труд должен быть оплачен, а уж такой…
Труд. Слово вдруг отозвалось в душе. Мамы нет. Останавливать Анну некому. Что она потеряет, если попробует?
— Елена, а вы не хотите мне помочь вместо оплаты?
— Помочь? Чем это? — спросила та.
— Дело в том… э-э… я решила попробовать сменить профессию. Наверняка есть курсы, и мне понадобится практика.
Анна говорила сбивчиво, но Елена, как оказалось, все прекрасно поняла. Она была столь же немногословна и сдержанна, как и ее сын, и производила такое же впечатление надежности и порядочности.
***
У Анны не было близких, настоящих подруг — так уж сложилось. Да и Елена была колючей, никого к себе не подпускала, предпочитая сражаться с жизнью в одиночку. Тем удивительнее, что они в итоге подружились.
Костя звал мамину подругу тетей Аней, и вскоре ему уже стало казаться, что она и есть его родная тетя или какая-то другая родственница.
А Анна пошла учиться парикмахерскому делу.
— У тебя это в крови, Аня, — говорила Елена. — Тебя учить, конечно, только портить, но корочка не помешает.
Отучившись, Анна стала работать. Сначала в салоне, потом на дому, а затем сняла помещение, крошечную комнату. Сарафанное радио, не без помощи Елены, разумеется, работало на полную катушку. И вскоре к Анне выстроилась очередь. Клиенты записывались уже на неделю вперед.
Из бухгалтерии, разумеется, Анна уволилась. Надо сказать, это вылилось в целую трагедию.
— Анечка, ты совершаешь огромную ошибку, — качала головой Валентина Петровна. — Всю жизнь ты здесь проработала и вот собираешься уйти буквально в никуда. А если у тебя не получится, ты об этом подумала? Если тебе надоест, на что ты будешь жить? Ой, господи, видела бы тебя твоя мама.
— Надеюсь, она видит, — тихо сказала Анна. — И понимает, что я счастлива, что это мой выбор и я впервые делаю то, чего хочу сама.
Валентина Петровна, конечно, вообще не поняла, о чем говорит Анна. Впрочем, и она, и другие женщины из их отдела вскоре стали ее постоянными клиентками. И та же самая Валентина Петровна признала спустя год:
— Ой, была ты, Аня, обычный, уж прости меня, звезд с неба не хватающий экономист. А стала выдающимся парикмахером, мастером с большой буквы. Удивительно, бывает же такое, а?
«Бывает», — думала Анна. Она теперь была уверена, что главные события, успехи и свершения ждут ее впереди. Как говорится, лучший день еще не прожит. Наверное, и даже наверняка, ей стоило раньше проявить самостоятельность, дать маме понять, что ее девочка выросла и сама в состоянии думать и решать. Но все же лучше поздно, чем никогда.
Да и не поздно — никогда не поздно стать счастливой.
Автор: Белла Ас