— Вы сейчас серьёзно? — Марина стояла у входной двери, не снимая пальто, и смотрела на свекровь так, будто впервые её видела. — Переписать квартиру… на вас?
Марина поставила на стол пакет с продуктами и не сразу разжала пальцы. Пластиковые ручки врезались в ладонь, на коже остались белые полосы. Сырая куртка липла к спине, с сапог на коврик стекала вода. Поздний ноябрь в Воронеже делал людей одинаково злыми и уставшими: серые дворы, мокрые остановки, листья, прилипшие к асфальту, и этот вечный ветер между домами, будто кто-то специально гонял его по двору, чтобы никто не расслаблялся.
Свекровь сидела на кухне, как будто всегда здесь сидела. На табуретке лежала её сумка. На подоконнике уже стояла банка с валерьянкой, которую она носила с собой, как пропуск в любой спор. Перед ней - чашка с чаем, сахарница с крышкой, сдвинутая чуть в сторону, и Маринина любимая тарелка с лимоном, будто хозяйка тут была не Марина.
— Вы это сейчас серьёзно? - выговорила она, наконец снимая шарф.
— А что мне остаётся? - Тамара Григорьевна развела руками. - Я свою квартиру дочери отдала. По-человечески отдала. У Иры дети, ипотека, всё на ней. Я же мать. Я должна была помочь. А теперь ты должна помочь мне.
Из комнаты вышел Олег. Не подошёл. Не сказал матери: "Хватит". Просто встал в дверях, сунув руки в карманы спортивных штанов, и уставился на пол, будто рисунок на линолеуме внезапно стал ему интересен.
Марина посмотрела на мужа и в этот момент поняла то, чего не хотела понимать уже неделю. Этот разговор не был ни срывом, ни глупостью, ни эмоциональной выходкой. Они его готовили. Просто оставили ей роль человека, которому надо "войти в положение".
— Олег, - тихо позвала она. - Ты слышишь, что мне сейчас говорит твоя мама?
Он кашлянул, переступил с ноги на ногу.
— Марин, ты только не заводись сразу. Давай спокойно обсудим.
Вот от этого "спокойно" у неё в груди всегда начинало что-то неприятно скрести. "Спокойно" означало одно: сейчас ей объяснят, почему её границы - это каприз, а чужая наглость - трудная жизненная ситуация.
Она медленно расстегнула куртку, повесила её на крючок, сняла сапоги, прошла на кухню и села напротив свекрови. Из пакета выглядывал пучок укропа, пачка молока и сетка мандаринов. Марина помнила, что утром собиралась сварить борщ. День был обычным. До этой фразы.
— Давайте сначала, - сказала она, глядя не на свекровь, а на чайные разводы на клеёнке. - Вы подарили свою квартиру Ирине.
— Не подарила, а оформила на неё, - быстро поправила Тамара Григорьевна. - Чтобы в семье имущество осталось. Это разные вещи.
— Для вас, может, и разные. А по факту вы теперь без жилья?
— Ну почему без жилья? - обиделась свекровь. - Пока у Иры живу. Только там тесно. Двое детей, муж, собака, вечная стирка. Я им мешаю. И потом, это ведь не навсегда. Мне нужно своё спокойное место. Вот и всё.
— И этим местом должна стать моя квартира?
Тамара Григорьевна посмотрела на неё так, будто Марина нарочно не понимала очевидного.
— Не твоя, а ваша. Ты же замужем. Или ты у нас до сих пор одна-одинёшенька живёшь, а Олег так, мимо проходил?
Олег поднял голову.
— Мам...
— Что "мам"? - тут же перебила она. - Я разве не правду говорю? Вы семья. Всё общее. Я не чужой человек. Я не на улицу прошусь, Марина. Я прошу по-родственному.
Марина помолчала. На плите тихо постукивала крышкой кастрюля с водой. В раковине лежала чашка с подсохшим кофейным ободком. Такие мелочи иногда спасали от желания сказать лишнее. Пока смотришь на них, есть шанс не взорваться.
— По-родственному - это пожить у нас пару недель, пока вы что-то решаете, - произнесла она ровно. - А "перепиши квартиру на меня" - это не по-родственному. Это уже совсем другое.
Тамара Григорьевна всплеснула руками.
— Да кто у тебя отбирает? Господи, да что ты сразу как на рынке! Оформим на меня, чтобы у меня была гарантия. Чтобы я знала, что не останусь под забором. А вы живите, как жили. Мне, по-твоему, твои стены нужны? Мне нужен покой.
Марина перевела взгляд на мужа.
— Это ты ей сказал про квартиру?
Олег замялся.
— Мы просто обсуждали варианты.
— Мы? - переспросила она. - Мы - это кто?
Он не ответил. И этого хватило.
Ровно неделю назад Марина впервые услышала, что квартира Тамары Григорьевны уже не её. Олег сказал об этом за ужином, ковыряя вилкой куриную котлету и почему-то стараясь не смотреть на жену.
— Мама Ирине всё оформила, - пробормотал он тогда. - Чтобы детям было попроще.
Марина помнила, как остановилась с тарелкой в руках.
— А сама мама где будет жить?
— Пока у Иры. Потом разберёмся.
Это "разберёмся" тогда прозвучало глухо, как ложка, упавшая в раковину. Но по-настоящему оно дошло до неё только через два дня, когда свекровь стала приходить чаще обычного. Сначала забежала "на чай". Потом принесла пакет с лекарствами и оставила в прихожей.
— У Иры всё вперемешку, ничего не найти, - пояснила она. - Пусть тут полежит.
Через день появился второй пакет. Потом аккуратно сложенный халат на спинке стула. Потом маленькая косметичка в ванной.
Марина спрашивала мужа:
— Это надолго?
Он усмехался устало:
— Ну не устраивать же драму из-за косметички.
Марина и не устраивала. Она вообще долго не устраивала ничего. За семь лет брака у неё накопился целый склад непрожитых разговоров. Тамара Григорьевна умела входить в дом так, чтобы одновременно изображать беспомощность и устанавливать свои порядки. Она поправляла занавески со словами "тут света больше будет", переставляла банки на полке, потому что "так логичнее", заглядывала в кастрюли и спрашивала своим мягким тоном, от которого хотелось выйти из кухни:
— А у вас что, супа нет? Олег без первого с детства не любит.
Когда Марина пыталась отвечать жёстче, Олег сразу превращался в примирителя.
— Ну что ты цепляешься? Она же как лучше.
Как лучше - это была семейная религия Орловых. Под этим соусом можно было сказать всё, что угодно, взять всё, что плохо лежит, и зайти туда, куда тебя не звали.
В тот вечер после разговора на кухне Марина не стала спорить дальше. Свекровь демонстративно вздохнула, пожаловалась на давление, выпила свою валерьянку и ушла спать в гостиную, где уже третий день стояла её дорожная сумка. Олег включил телевизор тише обычного и сел на край дивана.
— Марин, ты не понимаешь ситуацию, - произнёс он через несколько минут. - Ира с детьми реально не справляется. Мама там на раскладушке в проходе. Это же не жизнь.
— А моя квартира тут при чём?
— Потому что у тебя есть своё жильё.
Марина даже повернула голову.
— У меня? У меня?
— Ну у нас, - поправился он. - Не придирайся к словам.
Она долго смотрела на мужа. Когда-то ей нравилось, что он мягкий. Не рвётся в начальники, не бьёт кулаком по столу, не орёт. После первого брака матери, где крики были фоном жизни, Марине казалось, что это и есть надёжность. Но мягкость у Олега всегда работала в одну сторону. Он никого не обижал напрямую. Он просто уступал тому, кто давил сильнее. И этим "кем-то" почти всегда была мать.
— Твоя мама подарила квартиру дочери, - произнесла Марина медленно. - Это её решение. Ира квартиру взяла. Это её решение. А теперь крайняя я?
— Почему крайняя? Почему ты всё переводишь в обвинения? - Олег зажал переносицу. - Мы просто ищем выход.
— Нет. Вы ищете, кого удобнее подвинуть.
Он обиделся мгновенно, как всегда, когда кто-то называл вещи по имени.
— Ты сейчас вообще не по-семейному говоришь.
— А по-семейному - это когда моё жильё на мать переписывают без моего восторга?
— Да никто не без тебя. Просто подумай. Мама ведь не чужой человек.
Марина хмыкнула. Чужой, свой - в этой семье это всегда работало странно. Когда Тамаре Григорьевне нужна была помощь, невестка считалась почти дочерью. Когда речь шла о праздниках, семейных решениях или наследстве, Марина внезапно становилась "женой Олега".
На следующий день она встретилась с Ксенией. Они сидели в маленьком кафе у Плехановской, где вечно пахло кофе, ванильным сиропом и мокрыми пуховиками посетителей. Ксения работала риелтором и слушала такие истории не первый год, поэтому чужие семейные трагедии не романтизировала.
— Она прямо так сказала? Переписать на неё? - уточнила подруга, размешивая чай.
— Прямо так.
— А Олег?
— Сказал, что это гарантия для матери.
Ксения усмехнулась без веселья.
— Гарантия чего? Что после дарственной ты будешь жить уже на птичьих правах? Марин, даже не смей. Ты понимаешь, что потом окажешься не "хозяйкой, у которой поживёт свекровь", а женщиной, которая когда-то владела квартирой.
Марина молчала. Она и сама это понимала. Но было другое. То, что подруге объяснить сложнее. Квартира для неё была не просто активом, как сказал бы любой юрист. Это было первое большое "моё" в жизни. Не родительское, не общее, не временное. Она купила её в тридцать один. Без помощи, без подарков, с ипотекой, от которой у неё поначалу по ночам сводило живот. Она помнила, как сидела в этой пустой двушке на строительном стуле и ела доширак из пластикового контейнера, потому что на кухню уже не хватало. Помнила, как таскала сама коробки с плиткой, потому что грузчики опоздали. Помнила запах штукатурки и свою счастливую усталость.
И теперь ей предлагали назвать это "семейной поддержкой".
— Ты к юристу сходи, - сказала Ксения уже мягче. - Чтобы тебе не эмоциями, а словами объяснили.
К Алексею Дёмину Марина попала через два дня. Небольшой кабинет на первом этаже старого дома, шкаф с папками, чайник на подоконнике, на стене календарь с видом зимнего Воронежа. Алексей говорил спокойно, без юридического театра, и именно поэтому его слова звучали особенно неприятно.
— Если вы оформляете дарение, - сказал он, сдвигая к себе лист бумаги, - квартира перестаёт быть вашей. Полностью. Не "временно", не "для гарантии", не "пока свекрови надо". Вернуть её потом почти нереально.
— А если просто прописать?
— Прописка не даёт права собственности. Но я так понимаю, от вас хотят не прописку.
— Нет, - сухо ответила Марина.
— Тогда совет у меня простой. Ничего не подписывать. Даже "чтобы успокоить маму". Особенно такие вещи не подписывают под моральным давлением.
Она кивнула. Всё было ясно. Настолько ясно, что стало даже легче. До вечера.
Потому что вечером Олег уже ждал её дома с распечатанным проектом договора. Бумаги лежали на столе рядом с вазой с фруктами, будто это счёт за интернет.
— Что это? - спросила Марина, хотя и так видела.
— Просто посмотреть, - торопливо ответил он. - Мама через знакомую узнала, как можно оформить. Тут всё нормально. Ты, кстати, тоже там сможешь жить, никто тебя не выгонит.
Эта фраза прозвучала так буднично, что у неё на секунду потемнело в глазах.
— Спасибо. Великодушно.
— Марин, ну зачем ты так? - он повысил голос, но тут же осёкся. - Я же не враг тебе. Просто мама боится остаться без крыши над головой.
— А я, по-твоему, ничего не должна бояться?
— Тебе-то чего бояться? Ты работаешь, зарабатываешь. Ты сильная.
Вот это было особенно удобно. Её сила в этой семье всегда использовалась как аргумент, почему уступить должна именно она.
Она взяла бумаги, пролистала и положила обратно.
— Нет.
Олег смотрел так, будто она оскорбила не документ, а его самого.
— Даже обсуждать не будешь?
— Я уже обсудила. С юристом.
— С юристом? - переспросил он и сразу изменился в лице. - То есть ты уже пошла по чужим людям обсуждать нашу семью?
— Нашу? - Марина усмехнулась. - Интересно. А проект дарения твоей матери - это у нас семейный уют, а моя консультация - предательство?
И тогда произошло то, к чему Марина оказалась не готова.
Из гостиной вышла Тамара Григорьевна. Оказывается, она всё это время сидела там и слушала. Не кашлянула, не дала понять, что рядом. Просто ждала.
— Значит, ты уже по юристам бегаешь, - тихо произнесла она. - Хорошо. Очень хорошо. Я, значит, к тебе как к дочери, а ты со мной как с мошенницей.
Марина медленно встала.
— А вы зачем подслушивали?
— А мне теперь и послушать нельзя, что в доме сына происходит? - свекровь прижала ладонь к груди. - Я ведь не враг вам. Я старая женщина. Я просто хочу не умереть на раскладушке в коридоре у дочери.
Олег резко придвинул стул.
— Мам, не надо...
— Нет, надо! - впервые за всё время голос Тамары Григорьевны сорвался на резкость. - Пусть слышит. Пусть знает, что не квартиру у неё забирают, а совесть проверяют. Если бы моя свекровь оказалась в таком положении, я бы не думала ни минуты.
Марина смотрела на неё и вдруг ясно увидела весь механизм. Не скандал. Не жадность даже. А именно систему. Хорошая женщина - та, которая уступает. Хорошая невестка - та, которая молчит. Хорошая жена - та, которая не ставит мужа перед выбором. Хорошая человек - та, которой можно навесить чужие решения.
— А Ирина? - спросила она. - Она хорошая дочь?
Свекровь осеклась.
— При чём здесь Ира?
— При том, что квартира теперь у неё. Но просите вы почему-то не у неё.
— У Иры дети! - почти выкрикнула Тамара Григорьевна.
— А у меня что? Лишние стены?
В комнате повисла тяжёлая тишина. Только холодильник гудел, и где-то в подъезде лаяла собака. Олег сел и закрыл лицо руками. Этот жест Марина знала. Сейчас он будет изображать человека между двух огней, хотя сам уже давно выбрал, где ему теплее.
Давление пошло сразу со всех сторон. На следующий день позвонила Ирина. Голос у неё был усталый, деловой, как у человека, который решает вопрос с коммуналкой.
— Марин, я вообще не хотела вмешиваться, но мама плачет. Ты чего упёрлась?
— А ты чего взяла квартиру и спокойно смотришь, как мама теперь живёт на чемоданах?
— Не начинай. Мама сама так решила. Я её не просила.
— И возвращать не собираешься.
— А ты бы вернула? - хмыкнула Ирина. - Слушай, ты просто не хочешь помочь. Так и скажи. Без этих красивых слов про границы.
Вечером пришло сообщение от тёти Валентины, сестры покойного свёкра: "Не рушь семью из-за квадратных метров". Потом позвонила соседка Тамары Григорьевны, с которой Марина виделась три раза в жизни, и участливо проговорила: "Тамара так тебя всегда хвалила, не ожидала от тебя такой холодности".
Слово "холодность" прилипло, как мокрый лист к подошве. Марина ловила себя на том, что уже оправдывается мысленно перед людьми, которые не жили в её квартире, не платили за неё и не собирались потом вытаскивать её из этой истории.
Через два дня она сдалась почти по-настоящему.
Это случилось утром. Олег ушёл на работу рано, свекровь поехала "к Ирине за вещами", в квартире было тихо. Марина сидела на кухне в старой футболке, с немытыми волосами, перед ней лежали те самые бумаги. Рядом стояла кружка с холодным кофе и тарелка с подсохшим батоном. За окном моросил мелкий дождь. Такой дождь бывает только в ноябре - не ливень, не снег, а какая-то серая бесконечность.
Она взяла ручку. Просто подержать. Просто почувствовать, насколько это реально. В голове шёл утомительный торг: может, правда оформить? Может, Ксения и юрист драматизируют? Может, если всё сделать "по-семейному", никто потом не станет её выгонять? Может, это и есть тот компромисс, который нормальные женщины находят без истерик?
Телефон зазвонил так резко, что она дёрнулась. Ксения.
— Ты дома? - без приветствия спросила подруга.
— Дома.
— Голос у тебя не тот. Что делаешь?
Марина промолчала.
— Ты что, документы достала? - сразу поняла Ксения.
— Я просто думаю.
— Нет, ты не думаешь. Ты устала. Это разные вещи. Усталость очень любит называться добротой.
Марина закрыла глаза.
— Ксюш, я уже не могу. Они все как будто сговорились. Я чувствую себя последней дрянью.
— Это и есть их задача, - тихо ответила подруга. - Чтобы ты не решение принимала, а вину снимала. Марин, хочешь спорный совет?
— Давай.
— Меняй замки.
Марина даже усмехнулась.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. Пока ты объясняешь, почему не хочешь потерять квартиру, они уже живут в ней как в переходном варианте. Хочешь сохранить брак - разговаривай с мужем. Хочешь сохранить квартиру - сначала сохрани дверь.
Этот совет показался ей жестоким. Почти неприличным. И именно поэтому честным.
Вечером она не стала устраивать сцену. Просто дождалась, когда свекровь уйдёт к Ирине "до понедельника", собрала её косметичку, халат, лекарства, два пакета с бельём и аккуратно поставила всё у двери. А утром вызвала мастера и сменила замки.
Когда Олег вернулся с работы и не смог открыть дверь своим ключом, он сначала растерялся, потом начал звонить. Марина открыла не сразу. За это время он успел написать пять сообщений: "Ты где?", "Что с замком?", "Марина, это не смешно", "Открой", "Ты совсем уже?"
Она открыла и увидела на площадке не только мужа, но и Тамару Григорьевну с Ирой. Свекровь стояла с пакетом из аптеки и с тем самым платком в руке. Ира - в пуховике нараспашку, раздражённая, с телефоном в ладони.
— Это что такое? - процедил Олег, входя в квартиру.
— Новые замки, - ответила Марина.
— Зачем?
— Чтобы в мой дом заходили по моему согласию.
Тамара Григорьевна побледнела так театрально, что Марина даже не сразу поверила.
— Ты меня на лестнице оставишь? - прошептала она.
— Я оставила ваши вещи у двери ещё утром, - спокойно сказала Марина. - Вы можете их забрать.
— Господи, - выдохнула Ирина. - Да ты вообще нормальная? Это мать твоего мужа.
— Вот именно. Мать мужа. Не моя собственница.
Олег шагнул ближе.
— Ты перегнула.
— Возможно, - кивнула Марина. - А вы? Нет?
Он смотрел на неё так, будто впервые видел. И в этом взгляде было не только раздражение. Было ещё что-то похожее на испуг. Потому что до этой минуты он был уверен: Марина снова будет объяснять, просить услышать, искать формулировки. А она вдруг перестала.
— Мама зайдёт, - жёстко сказал он.
— Нет.
— Это и мой дом тоже.
— Пока квартира моя. И нет.
Тишина в подъезде стала густой. Соседская дверь на секунду приоткрылась и снова закрылась. Ира шумно выдохнула.
— Ну всё, - бросила она. - Довела до позора.
— Позор был раньше, - тихо сказала Марина. - Просто тогда всем было удобно, что я молчу.
Олег неожиданно снял куртку обратно и положил ключи на тумбу.
— Хорошо. Раз так, я тоже тут не останусь.
— Это твоё решение, - ответила она.
Эти слова дались ей не легко. Она их почти физически из себя вытолкнула. Потому что в ту секунду ей хотелось сказать совсем другое: "Не уходи", "Давай без матери", "Я устала". Но она уже знала цену таким просьбам. Их потом обязательно предъявят, как признание вины.
Олег ушёл с матерью. Ира, проходя мимо, наклонилась к Марине и прошептала:
— Потом не бегай за ним.
Марина закрыла дверь. Новый замок повернулся туго, с металлическим хрустом. В квартире сразу стало тихо. Непривычно тихо. Даже холодильник будто гудел осторожнее.
Она долго стояла в коридоре, не снимая руки с ручки. Потом прошла на кухню, поставила чайник и села. На столе лежала вязаная салфетка Тамары Григорьевны, которую та неделю назад принесла "для уюта". Марина посмотрела на неё, свернула и убрала в ящик.
Через два дня Олег позвонил сам. Голос был хриплый, усталый.
— Можно я зайду за вещами?
— Когда?
— Сейчас.
Он приехал один. В прихожей пахло мокрой шерстью - снаружи опять шёл дождь. Марина заранее сложила его рубашки, ноутбук, зарядки, бритву в две сумки. Он заметил это и поморщился.
— Ты всё решила, да?
— Нет. Я просто не хочу жить так, как живу последние недели.
Олег опустился на пуфик, потёр ладонями лицо.
— Мама плачет. Давление у неё скачет.
— У меня тоже скачет, Олег. Просто я этим не торгую.
Он посмотрел на неё почти зло.
— Ты стала жёсткой.
— Нет. Я просто перестала быть удобной.
Он долго молчал. Потом спросил уже тише:
— И что теперь?
— Теперь ты сам решаешь, где твоя семья, а где твоя привычка никому не отказывать. Но квартиру я не перепишу. И жить втроём тут не буду.
— Даже временно?
— Даже временно.
Он взял сумку, поставил обратно, снова сел.
— Ты понимаешь, что после такого мама тебя никогда не простит?
Марина опустила взгляд на его руки. Когда-то эти руки собирали с ней шкаф из "Леруа", держали её за талию в очередях в МФЦ, гладили по голове, когда у неё срывался тендер на работе. Всё это было. И всё это почему-то не помогло ему сказать матери простое слово "нет".
— Может быть, - ответила она. - Но я себе тоже многое не прощу, если сейчас уступлю.
Он ушёл тихо, без хлопка дверью. И от этого стало хуже. Скандал иногда проще пережить, чем такую усталую тишину.
Прошла неделя. Свекровь больше не звонила. Ира тоже. Олег писал коротко, только по делу: "Заберу зимнюю куртку", "Где документы на машину?", "Ты дома?". Будто они уже были не мужем и женой, а людьми, которые делят не жизнь, а остатки быта.
Марина работала, возвращалась домой, грела себе суп на один раз, мыла одну чашку, однажды поймала себя на том, что специально не включает телевизор. Тишина в квартире стала новой мебелью. Сначала чужой, потом терпимой.
В пятницу вечером в дверь позвонили. Не настойчиво, не длинно. Один раз. Марина подошла, посмотрела в глазок и увидела Олега.
Открыла.
Он стоял с пакетом мандаринов и выглядел старше, чем две недели назад. Мокрые волосы, серый шарф, растерянный взгляд.
— Я ненадолго, - сказал он. - Можно?
Она отступила в сторону. Он прошёл на кухню, положил пакет на стол, сел. На мгновение показалось, что ничего не произошло. Сейчас она нальёт чай, он спросит, есть ли что-нибудь сладкое, и всё пойдёт по старой колее. Но старой колеи уже не было.
— Мама переехала обратно к Ирине, - произнёс он. - Там, правда, скандал был. Ира сказала, что не рассчитывала на постоянное проживание.
Марина молчала.
— Мама теперь говорит, что погорячилась. Но на тебя всё равно злится.
— Это неудивительно.
— Я тоже злился, - признался он, глядя в стол. - Думал, ты специально унизила её с этими замками. А потом... не знаю. Начал прокручивать всё с самого начала. И понял, что я вообще ни разу не спросил тебя, чего ты хочешь. Я только пытался сделать так, чтобы мама не обижалась.
— И как? Получилось?
Он криво усмехнулся.
— Нет.
За окном кто-то протащил мусорный бак, железо скрежетнуло по асфальту. Марина встала, поставила чайник. Это движение спасало от лишних слов.
— И что ты теперь хочешь? - спросила она, не оборачиваясь.
Олег ответил не сразу.
— Не знаю. Честно. Наверное, вернуться. Но уже не так, будто всё само забудется. Я понимаю, что ты мне не веришь.
— Правильно понимаешь.
Он кивнул.
— Я был трусом, Марин.
Она поставила перед ним чашку. Он взял её двумя руками, как будто грелся.
— Я не обещаю тебе, что завтра всё станет хорошо, - сказала Марина. - И я не буду извиняться за замки. Ты можешь считать, что я переборщила. Может, я и правда переборщила. Но иначе вы бы меня просто дожали.
— Наверное, - тихо согласился он.
Они сидели молча. Чай остывал. Мандарины в пакете пахли зимой и чем-то домашним, от чего внутри неприятно кольнуло.
Марина смотрела на мужа и не могла понять, чего в ней больше - усталости, жалости или остатка любви, который всё ещё не хотел признавать поражение. Простого финала не было. Правильного - тоже.
Она знала только одно: квартира останется её. А всё остальное ещё предстояло решить. Без матери. Без жалости. Без этого вечного "по-семейному", под которым ей предлагали исчезнуть.
Олег поставил чашку на стол и тихо спросил:
— Я могу хотя бы иногда приходить поговорить?
Марина посмотрела в окно. Во дворе под фонарём мокрый снег уже мешался с дождём, на детской площадке никого не было, только качели медленно шевелились от ветра.
— Пока - да, - ответила она. - Но ключ я тебе не дам.
И сама не поняла, что в этих словах было больше - конца или начала.