Всем доброго дня уважаемые коллеги , гости и друзья !
Решила пораньше опубликовать все следующие выпуски про Гарика и взяться за новые публикации .
Думала разбавить повествование выпусками видео, но у меня пока с этим напряг.
Смотрю и подписчики туда сюда болтаются, то добавятся, то отправятся😀
В общем я уже говорила ранее, что люблю всех своих подписчиков, поэтому никого не держу! Если вы нашли себе новый более интересный канал, то искренне уважаю ваш выбор.
Взаимоподписчики это в основном уже сложившиеся дружественные друзья!
Простите за обороты речи!
Я хожу туда, где мне интересно, чего и вам советую!
По прочтениям как и прежде на 50 % больше лайков чем прочтений. Хочется сказать, да не торопитесь поставить лайк .
Если не нравится, дождитесь новых выпусков.
А они обязательно появятся, уверяю вас. Я ни от кого не отписываюсь, если канал мне действительно нравится. Если начал раздражать, то просто ухожу. Мы тут никто никому ничем не обязан!
А теперь следующий отрывок повести.
Прошу покорно))
НАЧАЛО здесь
Часть пятая.
Лето выдалось жарким. Гарик к тому времени уже ходил без палки, хотя спина ещё давала о себе знать — ныла при перемене погоды, заставляла по утрам делать гимнастику, которую Вера контролировала с педантичностью надзирателя. На рынок он вернулся в мае, и Рубен, увидев его, всплеснул руками:
— Гарик! Ну наконец-то! Я без тебя совсем пропал. Молодые продавцы — они же не умеют с людьми разговаривать. «Сколько метров? Деньги давайте». А ты — душу вкладываешь.
Гарику поставили стул в углу павильона, и он снова стал встречать покупателей, рассказывать про ткани, улыбаться, шутить. Покупательницы, особенно пожилые, тянулись к нему, как к родному. Кто-то приносил пирожки, кто-то — варенье, кто-то просто останавливался поговорить, потому что дома было не с кем. Гарик никому не отказывал. Он слушал чужие беды, кивал, советовал, иногда рассказывал что-то из своей жизни, но дозированно, чтобы не напугать.
Вера торговала в соседнем ряду, и они виделись в течение дня — он махал ей рукой, она кивала, и этого было достаточно.
Мать приходила на рынок почти каждый день. Сначала под предлогом «посмотреть ткань», потом просто так. Она садилась рядом с Гариком на стул, который Рубен приносил специально, и они молчали. Молчали легко, без напряжения. Иногда она рассказывала про деревню, про то, как росла сирень под окном, как ходили на озеро купаться, как пекли хлеб в русской печи. Гарик слушал и удивлялся, что в её памяти осталось столько светлого, несмотря на всё, что было.
— А ты помнишь, как я за тобой в Одессу ездила? — спросила она однажды. — Ты плакал, не хотел возвращаться.
—Помню, — тихо сказал Гарик. — Ты тогда сказала: «Сынок, потерпи, я что-нибудь придумаю». И не придумала.
—Не придумала, — эхом отозвалась мать. — Дура была. Трусиха.
—Хватит, — Гарик накрыл её руку своей. — Я же сказал: прошло. Мы сейчас здесь. Это главное.
Серёжа
В июле Серёжа приехал снова, теперь уже с дочкой на всё лето. Он снял комнату рядом с рынком, чтобы быть ближе к матери и к Гарику. Они виделись почти каждый день, и Гарик постепенно узнавал своего младшего брата. Серёжа был совсем другим — не таким, как он представлял. Не молчаливым, не угрюмым, как отчим. Открытый, громкий, с лёгким характером, но с тяжёлой судьбой. Работа на Севере, развод, дочка на руках — всё это сделало его жёстким снаружи, но внутри он оставался добрым, даже сентиментальным.
Однажды вечером они сидели на лавочке у дома, пили квас, смотрели на детей, играющих в песочнице. Серёжа закурил, затянулся, спросил:
—Гарик, а ты отца помнишь?
—Помню, — Гарик помолчал. — Плохо помню. Он на тракторе работал, потом заболел, быстро сгорел. Рак. Я у печки сидел, он лежал на кровати, бледный, худой. Мать плакала. А потом появился этот… отчим.
—Я его ненавижу, — глухо сказал Серёжа. — Хоть он и отец мне по крови. Я его ненавидел, когда мать бил, когда тебя… Я маленький был, ничего не мог сделать. А потом, когда вырос, хотел найти, поговорить. А он уже сдох.
—Не надо, — Гарик покачал головой. — Не трать на него злость. Он уже ничего не чувствует, а ты себя изводишь.
—А ты? — Серёжа повернулся к нему. — Ты не злишься?
—Я, брат, уже всё отзлился. В Сибири, когда ползал по палате. Там понял: злоба — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Мне силы нужны были, чтобы встать. А злоба силу жрёт.
Серёжа докурил, затушил сигарету о лавочку и вдруг сказал:
—Знаешь, я тебе завидую.
—Чему? — удивился Гарик.
—Ты прошёл через такое, а остался человеком. Я, например, после развода озверел, на людей смотреть не мог. А ты — улыбаешься. Как у тебя это получается?
—А я, Серёжа, — Гарик помедлил, подбирая слова, — я понял одну вещь. Человек, который много потерял, начинает ценить то, что осталось. У меня осталась Вера, осталась мать, вы появились. И этот рынок, и лавочка, и солнце. Я каждое утро просыпаюсь и думаю: «Гарик, ты жив, ты не на улице, ты не замёрз, тебя любят. Что ещё надо?»
—Денег бы, — усмехнулся Серёжа.
—Деньги — это пыль, — серьёзно сказал Гарик. — Я их и на улице видел, и в Сибири, когда ворочал ими. Они не греют. А люди — греют.
Серёжа посмотрел на брата, на его светлые, спокойные глаза, на руки, лежащие на коленях, — руки, которые знали и тяжёлую работу, и холод, и пустоту, а теперь держали стакан с квасом, и в этом было какое-то чудо.
—Ты прав, — сказал он. — Ладно, пойдём, Настя спать просится.
Настя
Настя, дочка Серёжи, привязалась к Гарику с первого дня. Она была девочкой шустрой, с живыми глазами и вечно растрёпанными косичками. Ей было десять, и она училась в третьем классе где-то в городе N, откуда родом был Серёжа. Лето она проводила с отцом на юге, и главным её развлечением были походы на рынок к «дяде Гарику».
Гарик возился с ней, как мог. Показывал ткани, рассказывал, какие цвета сочетаются, учил считать сдачу. Настя слушала, раскрыв рот, и задавала вопросы, на которые взрослые обычно не отвечают:
—А правда, что ты спал на вокзале? А там страшно? А крысы есть?
—Есть, — серьёзно отвечал Гарик. — Но они меня боялись, потому что я громко храплю.
—Ты храпишь? — удивлялась Настя.
—Так, что стены трясутся. Вера говорит, что я, как трактор.
Настя хохотала, и её смех разносился по рядам, заставляя торговцев улыбаться. Вера иногда подходила, смотрела на них, и в её глазах стояло что-то тёплое, материнское. У неё самой не было внуков — Димка был ещё молод, не женился. Но Настя, казалось, заполняла эту пустоту.
Однажды Гарик спросил у Серёжи:
—А что с матерью Насти? Ты не хочешь… ну, помириться?
—Нет, — жёстко ответил Серёжа. — Она ушла, когда Насте три года было. Сказала, что не хочет жить в бараке и ждать мужа с вахты. Уехала в город, нашла себе… ну, в общем, нашла. Настя её не помнит почти. И не надо.
—Может, и не надо, — согласился Гарик. — Но девочке мать нужна.
—А у неё есть ты, — неожиданно сказал Серёжа. — И Вера. Она вас любит.
Гарик замолчал. Впервые он почувствовал себя не просто «дядей Гариком», а частью чего-то большего, чем он сам. Семьи. Которая принимает его таким, какой он есть, со всеми его шрамами, хромотой и странной биографией.
Тень прошлого
В августе случилось то, о чём Гарик не любил вспоминать. На рынок пришёл человек, которого он знал по улице. Тот самый Серега, с которым они когда-то делили бутылку «бормотухи» на вокзале. Серега изменился — ещё больше осунулся, оброс, от него пахло перегаром и сыростью. Он шатался между рядов, просил мелочь, и вдруг увидел Гарика.
— Гарик! — заорал он на весь рынок. — Гарик, живой! А я думал, ты в тюрягу сел или помер! Смотри, какой чистенький, в пиджачке! Устроился, да?
Гарик побледнел. Весь ряд замер. Вера, услышав крик, выглянула из своего павильона, нахмурилась. Рубен замер с калькулятором в руках.
Серега подошёл, обнял Гарика, и от него разило так, что стоящая рядом покупательница отшатнулась.
—Ты чего, забыл старых друзей? — говорил Серега, хлопая его по плечу. — А помнишь, как мы в подвале на Элеваторе сидели? Как у тебя ноги отморозило? А помнишь…
— Серега, — тихо сказал Гарик, — пойдём отсюда, я тебя чаем угощу, поговорим. Только не здесь.
Он взял Серегу под локоть, вывел за территорию рынка, посадил на лавочку. Сходил к ларьку, купил бутылку воды, булку хлеба, колбасы.
—На, поешь. А потом скажи, что тебе надо.
—Мне? — Серега обиженно надул губы. — Мне ничего не надо. Я просто друга увидел. А ты, видно, зазнался. Жену себе нашёл, работу, а про нас забыл.
—Не забыл, — устало сказал Гарик. — Просто я теперь другой. Я тебя не бросаю, но и в прошлое возвращаться не хочу. Ты, если хочешь, в церковь сходи, там ночлежка. Я тебе адрес дам.
—А деньги? — напрямик спросил Серега.
—Денег не дам, — твёрдо сказал Гарик. — Ты их пропьёшь. А еду — пожалуйста. И адрес. Если захочешь выбраться — приходи, помогу. Но пьяным на рынок не ходи. Ты меня подставишь.
Серега обиженно замолчал, взял булку, сунул в карман, демонстративно отвернулся. Гарик постоял, вздохнул, вернулся на рынок.
Вера встретила его сурово:
—Кто это?
—Серега. С ним я когда-то… ну, на улице.
—И что он хотел?
—Ничего. Напомнить, откуда я родом, — Гарик усмехнулся. — Боится, что я забыл.
—А ты забыл?
—Нет, — он взял её за руку. — Не забыл. И никогда не забуду. Поэтому и не хочу, чтобы он сюда ходил. Не место прошлому на моём сегодняшнем пороге.
Вера посмотрела на него, на его спокойное, но какое-то вдруг постаревшее лицо, и сказала:
—Ты правильно сделал. Помогать — помогай, но границы ставь. У тебя теперь есть мы.
Мать
Осенью мать Гарика заболела. Сначала думали — простуда, потом оказалось — воспаление лёгких. Вера настояла, чтобы её положили в больницу, и Гарик каждый день ходил к ней, сидел у койки, держал за руку. Она была слабой, говорила тихо, иногда забывалась, бредила.
В бреду она звала его не Гариком, а Игорем. Игорь — это было его настоящее имя, которое он сменил, когда ушёл из дома. Гариком его прозвали в Одессе, на улице, и так прилепилось, что он сам забыл, как его звали при рождении. Но мать помнила.
— Игорёк, не уходи, — шептала она, когда он вставал, чтобы уйти. — Посиди ещё. Я боюсь одна.
—Я здесь, мам, — он садился обратно. — Я никуда не уйду.
В те дни он думал о том, как странно устроена жизнь. Тридцать лет он бежал от неё, от этого дома, от этой боли, а теперь сидит у её постели и боится, что она умрёт, и он не успеет сказать что-то важное. Что именно — он и сам не знал.
Однажды, когда она пришла в себя и смогла говорить, он спросил:
—Мам, а почему ты меня Гариком не называешь? Ты же знаешь, я теперь Гарик.
—Знаю, — она слабо улыбнулась. — Но для меня ты Игорёк. Ты таким родился. Я тебя так назвала в честь деда, он у меня был хороший, добрый. А Гарик… это выдумка. Твоя жизнь, но не твоё имя.
—Может, и так, — задумался Гарик. — Но я к Гарику привык. Он меня вытащил.
—Кто?
—Гарик. Тот, которого я придумал. Он не боялся, он убегал, он выживал. А Игорёк — он там, в деревне, под столом сидел.
Мать заплакала.
—Прости меня, Игорёк. Я не уберегла тебя.
—Хватит, — он вытер её слёзы. — Хватит просить прощения. Я тебя простил. Давно. Я сам пришёл. Я сам выбрал быть здесь.
Она выздоровела через три недели. Врачи сказали, что организм крепкий, что ей повезло. Гарик знал, что повезло не только ей, но и ему — он успел.
Зима
Зима пришла мягкая, почти без снега. Гарик работал на рынке, Вера — рядом, мать приходила помогать — сидела в подсобке, перебирала образцы, нарезала ленточки для упаковки. Рубен платил ей маленькую зарплату, и она гордилась, что не сидит на шее у детей.
Серёжа уехал на Север в конце августа, оставив Настю с матерью Гарика — та согласилась присматривать за девочкой до конца лета, но потом так и оставила у себя, договорившись со школой. Настя ходила в третий класс рядом с общежитием, и каждый день после уроков прибегала на рынок, чтобы рассказать дяде Гарику, что было в школе.
— А у нас сегодня учительница спросила, кем работают наши родители. Я сказала, что мой папа — строитель на Севере, а дядя Гарик — продавец счастья, — щебетала Настя.
—Счастья? — удивился Гарик.
—Ну да. Ты же всем улыбаешься, и люди улыбаются. Значит, продаёшь счастье.
Рубен, услышав это, расхохотался так, что чуть не упал со стула:
—Гарик, слышишь? Ты не продавец тканей, ты продавец счастья! Надо вывеску поменять!
Гарик смущённо улыбался, гладил Настю по голове и думал: «А ведь она права. Всё, что я делаю, — это пытаюсь сделать людей чуть-чуть счастливее. Потому что сам знаю, как это — быть несчастным».
В декабре случилось ещё одно событие. К Гарику на рынок пришёл тот самый Серега — трезвый, чисто одетый, с короткой стрижкой. Он остановился в проходе, не решаясь подойти. Гарик заметил его, кивнул:
—Заходи, Серега. Чай будешь?
Серега подошёл, сел на стул, долго молчал, потом сказал:
—Гарик, я устроился. В ночлежке при церкви. Работаю подсобником, сплю в комнате, ем три раза. И не пью уже два месяца.
—Молодец, — искренне сказал Гарик. — Я рад.
—Я к тебе пришёл… извиниться. За тот раз. Я тогда дурак был, завидовал, что ты выбрался. А я… я тоже хочу. Вот, выбрался пока. Ты помог мне адресом. Спасибо.
—Не за что, — Гарик налил ему чаю. — Ты сам выбрался. Я только дверь показал.
Серега ушёл через полчаса, пообещав заходить, но не часто. Гарик смотрел ему вслед и думал: «Вот так. Кто-то уходит вниз, кто-то поднимается. Главное — чтобы руку кто-то протянул».
Вера, наблюдавшая за этим разговором, подошла, обняла его за плечи:
—Ты у меня святой, Гарик.
—Какой святой? — усмехнулся он. — Я грешник, каких поискать. Просто помню, каково это — быть на дне. И не хочу, чтобы другие там оставались.
Конец пятой части
Если вам отозвалась история Гарика — подписывайтесь 👍 ставьте лайк ❤️, так вы помогаете появляться новым главам.
#Гарик #повесть #жизненныеистории #силадуха #продавецсчастья #дорогадомой 🌟🙏✨
#рассказы#