Рада заметила это в понедельник. Марат сидел за ужином, ковырял рагу и смотрел в тарелку. В восемь тридцать встал, ополоснул тарелку, надел куртку и сказал:
– Пройдусь.
Вернулся через час и двенадцать минут. Тихий, без запаха, руки холодные от октябрьского ветра. Разулся, почистил зубы и лёг.
Во вторник то же самое. Рагу, тарелка. Куртка, «пройдусь». Час и семь минут. А в среду Рада не выдержала и спросила:
– Куда ты всё время ходишь?
– Гуляю. Воздухом дышу.
– Каждый вечер?
– А что, нельзя?
Можно. Только Марат четырнадцать лет прожил на этом диване, и единственная прогулка, на которую его удавалось вытащить, была до мусорных баков. «Рада, я целый день на объекте, дай полежать». И вот гуляет. Каждый вечер. В темноте. Без собаки.
***
Рада проверила его телефон, пока Марат был в душе. Звонки за неделю: ей и прорабу через день, маме один раз в среду. Сообщения ещё скучнее: рабочий чат, где бригадир ругается на поставщиков, и она. Ни подозрительных имён, ни стёртых переписок.
Позвонила Норе.
– Каждый вечер?
– Три недели. Как по расписанию.
– А телефон?
– Пусто.
Нора помолчала. Звякнула ложкой о чашку.
– Может, правда гуляет. Мой вон тоже в гараж каждый вечер уходит.
– Твой в гараже пиво пьёт и футбол смотрит. У него там телевизор и обогреватель.
– Ну и Марат, может...
– Марат в половине девятого надевает куртку, выходит в темноту и возвращается через час. Без запаха, без настроения, как на вторую смену сходил.
– Проследи.
***
Без пятнадцати девять Марат надел куртку, серую, с пятном от краски на рукаве, которое не отстиралось с прошлой осени. Затянул шнурки, проверил ключи в кармане. Крикнул из коридора:
– Пройдусь!
Рада подождала полминуты. Натянула кроссовки, накинула капюшон. Октябрь, дождь мелкий: не мокнешь, а сыреешь. Вышла.
Марат шёл быстро, не оглядываясь. Мимо «Пятёрочки» с вечной очередью на кассу, мимо стоянки с покосившимся шлагбаумом, через двор, где днём визжат дети на площадке, а сейчас пусто и фонарь мигает. Повернул направо, вдоль забора, за которым стройка, его объект: бетонные коробки с торчащей арматурой. Прошёл мимо, не посмотрев.
Дальше школа с крыльцом и выцветшим флагом. Вдоль забора аллея, тополя, листья под ногами мокрые и чёрные. В конце аллеи стояла скамейка, старая и деревянная. Одна планка треснула, чугунные ножки вросли в асфальт.
Марат сел, вытянул ноги и положил руки на колени.
И всё.
Рада стояла за тополем в двадцати метрах. Марат просто сидел и не доставал телефон. Не звонил, никого не ждал. Смотрел перед собой на тёмные окна школы. Мимо прошла женщина с таксой, такса понюхала его ботинок, он потрепал её по голове. Женщина ушла. Он остался.
Через пятьдесят три минуты встал, застегнул куртку и пошёл обратно тем же маршрутом, не оглядываясь.
Рада пришла домой на четыре минуты раньше. Успела снять кроссовки и сесть на кухню с кружкой. Марат вошёл, разулся.
– Как прогулка?
– Нормально.
***
На следующий вечер Рада пошла снова. И через день тоже. То же самое: скамейка, пятьдесят минут, тишина. Никто к нему не приходил, он ни с кем не встречался. Просто сидел.
В пятницу Рада не выдержала. Марат ел макароны, куртка уже висела на крючке.
– Марат.
– М?
– Я за тобой ходила. Три вечера.
Вилка остановилась. Марат положил её на край тарелки и посмотрел на Раду. Не с испугом и не со злостью, а с какой-то глухой усталостью.
– И что видела?
– Скамейку. Ты сидишь на скамейке у школы. Один. В темноте. Целый час.
Марат потёр переносицу.
– Что происходит? – спросила Рада. – Ты болен? У тебя кто-то появился? Я не знаю, что думать, Марат.
– Никого у меня нет.
– Тогда зачем ты каждый вечер сидишь на лавке?
Он посмотрел в окно, на фонарь, на дождь, на стоянку с покосившимся шлагбаумом.
– Ты помнишь эту скамейку?
– Какую? У школы?
– С чугунными ножками. Планка треснутая.
– Ну, скамейка. Что в ней?
Марат повернулся к ней.
– Ты на ней сидела. Пятнадцать лет назад. Сентябрь, вечер, джинсовая куртка, которую ты потом потеряла в поезде. Я шёл после смены, увидел тебя и сел рядом. Спросил, что читаешь. Ты сказала «Мастера и Маргариту», хотя книжка была другая. Я потом обложку разглядел: Маринина, «Стечение обстоятельств», мягкий переплёт, уголок загнут.
Рада молчала.
– Ты соврала, потому что стеснялась, – продолжил Марат. – А я сделал вид, что поверил. И мы просидели до одиннадцати. Ты замёрзла, я отдал куртку, старую, зелёную, с дыркой на локте. Ты вернула через неделю, постиранную, и я поцеловал тебя в подъезде, потому что ждать ещё было невозможно.
Макароны в тарелке Рады остыли. Она не притронулась.
– Я помню, – сказала тихо.
– Месяц назад Гуров заморозил объект, – сказал Марат. – Бригаду распустили. Сначала говорили на неделю. Потом на две. Сейчас четвёртая. Денег хватит до ноября, если не тратить лишнего. Ищу каждый день, звоню, рассылаю. Пока ничего.
– Почему не сказал?
– Потому что ты спросишь «а что с ипотекой?», и я не буду знать ответа. А не знать ответа при тебе я не умею.
Рада смотрела на него. Марат сидел с прямой спиной, руки на столе, и лицо у него было как на свадебной фотографии, которую она не любила, потому что все улыбаются, а он серьёзный. Она тогда не поняла, что серьёзность эта не от скуки, а потому что ему было слишком важно.
– И ты ходишь на ту скамейку.
– Сажусь и сижу. Вспоминаю, как ты врала про Булгакова, а на обложке была Маринина. Становится легче. Не знаю почему.
Рада встала, обошла стол и села рядом с ним, на его стул, боком, неудобно. Локоть упёрся в спинку, но ей было всё равно.
– Макароны остыли, – сказал Марат.
– Подогреем.
***
В субботу Рада надела кроссовки в половине девятого. Марат вышел в коридор и остановился.
– Ты куда?
– Пройдусь. С тобой.
Шли молча, мимо «Пятёрочки», мимо стоянки, через двор, вдоль забора. Дождь кончился, но тополя ещё капали. Скамейка была мокрая, и Марат достал из кармана пакет, расстелил. Сели.
– Маринина, – сказала Рада. – «Стечение обстоятельств». Я обложку загнула, чтобы названия не видно.
– Я в тот же вечер нашёл, как выглядит «Мастер и Маргарита». Обложка совсем другая.
– И ничего не сказал.
– Мне понравилось, что ты врёшь. Значит, хотела произвести впечатление.
Рада фыркнула. Фонарь у школы мигнул и зажёгся ровно. На заборе маркером нарисовано кривое сердечко, свежее, не смылось.
– До ноября хватит, – сказала Рада. – А в ноябре разберёмся. Возьму подработку, в бухгалтерии ищут на вечер.
– Рада...
– Не «Рада» таким тоном. Возьму. А ты ищи спокойно, без этой своей... – она показала пальцем на его лицо, – героической тишины.
Марат посмотрел на неё и улыбнулся, не широко, одной стороной рта.
Сидели ещё минут двадцать, ни о чём не разговаривая. Потом пошли домой. Рада подогрела макароны, а Марат починил кран в ванной, который подтекал с сентября. Мелочь. Но после таких вечеров мелочи становятся чем-то другим. Тем, ради чего ходят на скамейку в темноте.
Ваш муж скрывал бы от вас потерю работы? И вы бы простили, что молчал?
Если вы любите читать, вот мои другие истории:
и еще:
Благодарю вас за прочтение и добрые комментарии! Всем хорошего дня!