Олеся позвонила в десять вечера, в среду. Мирон уже спал, я домывала сковородку. Юра взял трубку, послушал минуту, положил.
– Олеська с Игнатом расходится. Плачет. Просится пожить.
– У нас?
– Ну не к маме же. Мама её за неделю съест.
Я вытерла руки полотенцем, которое вечно сползает с крючка.
– Сколько?
– На недельку. Пока квартиру найдёт.
Я хотела сказать: Юр, у нас двушка, ребёнок шести лет и один санузел на четверых. Но Олеся уже ехала. С чемоданом и пакетом, в котором звякали банки. Приехала в половине двенадцатого, в тапках на босу ногу, тушь размазана. Обняла Юру, кивнула мне и ушла в Миронову комнату. Мирон спал, ничего не знал. Утром вышел и увидел чужой чемодан в коридоре.
***
Первую неделю Олеся была идеальной гостьей. Мыла за собой посуду, играла с Мироном в «Уно». По утрам приносила из «Пятёрочки» молоко и хлеб, не дожидаясь просьбы. Вечером садилась на кухне и тихо листала телефон, ни слова про Игната, только иногда шмыгала носом.
– Лиль, спасибо тебе огромное, – говорила каждый вечер. – Я быстро найду комнату и свалю.
На исходе первой недели я стыдилась, что сомневалась. На исходе третьей перестала.
***
Началось с холодильника. Олеся купила йогурты и подписала каждый маркером: «О». Четыре стаканчика, буква «О» жирная, синяя. Я стояла перед открытой дверцей и думала: мы что, в общежитии?
Потом ванная. Олеся мылась по часу. Не преувеличиваю, засекала, Мирон стоял под дверью и переминался с ноги на ногу.
– Олесь, Мирону нужно...
– Секундочку!
Секундочка длилась двадцать минут. Из-под двери тянуло лавандой и чем-то кокосовым. Мирон терпел, потом бежал к нам. Олеся выходила в полотенце, мокрые следы по коридору. И волосы. Длинные, каштановые, в сливе и на кафеле. На моём полотенце тоже. Я вытаскивала их пинцетом и думала: недельку. Она сказала: недельку.
***
Через полтора месяца Олеся пришла с предложением.
– Лиль, Мирону же на диване удобнее? Он маленький, ему хоть где. А мне нужен покой для восстановления. Психолог посоветовала.
Мирон переехал на диван в гостиной. Олеся купила увлажнитель и ароматическую свечу «Лаванда». Через два дня появилась подушка из «Хофф» за три тысячи. Рисунки Мирона со стены сняла и сложила стопкой на шкафу: «Чтобы не пылились, Лиль». Мирон заглянул в бывшую свою комнату, увидел голые стены и ничего не сказал. Шесть лет, а уже понимал, что спорить бесполезно.
Юра сказал:
– Лиль, ну это временно. Она и так на нервах.
Временно. Любимое слово в нашей семье. Олеся временно живёт, Мирон временно на диване, а я временно молчу. Потому что если открою рот, то не остановлюсь, а мне ещё с этим мужем жить.
***
На втором месяце Олеся сменила пароль от вай-фая.
– У вас интернет тормозил, я перенастроила. Новый пароль на бумажке, на холодильнике.
На бумажке было: OlesyaQueen2024. Я прочитала дважды. Сфотографировала, чтобы показать Юре. Юра посмотрел и пожал плечами:
– Ну пароль и пароль. Какая разница.
Разница, Юра, в том, что это мой холодильник, мой роутер и моя квартира. Но я этого не сказала. Ввела OlesyaQueen2024 и молча поставила чайник.
По пятницам Олеся стала приглашать подруг. Сначала одну, потом двух. Вино на кухне, смех до часа ночи, посуда в раковине до утра. Мирон просыпался и приходил ко мне, ложился рядом, не открывая глаз, просто утыкался лбом мне в плечо. Юра спал через стенку и не слышал. Юра вообще многого не слышал в последнее время.
***
На третий месяц Олеся принесла кота.
Рыжий, лопоухий, с мордой, которая выражала презрение ко всему живому. Назвала Маркизом.
– Олесь, у Мирона аллергия на шерсть.
– Он гипоаллергенный!
Маркиз не был гипоаллергенным. Мирон чихал, глаза красные, нос забит. Я купила антигистаминное за четыреста рублей. Олеся купила коту лежанку за полторы тысячи.
– Лиль, ну не выкидывать же его на улицу.
Мирона на диван выкинули, нормально. Кота на улицу, нельзя. Я перестала искать логику в этом доме.
***
На четвёртый месяц Олеся привела мужчину.
Высокий, в кожаной куртке. Пах парфюмом так, что чувствовалось от входной двери. Олеся провела его в комнату Мирона, то есть теперь в свою, и закрыла дверь.
– Лиль, мы тихонько!
В двушке. С ребёнком за стенкой.
Я постелила Мирону у нас, зашла на кухню, налила воды. За стеной смеялись. Маркиз тёрся о мою ногу и мурчал, не то утешал, не то извинялся за хозяйку. На микроволновке горели цифры: двадцать три тридцать четыре.
Позвонила маме.
– Мам, я скоро прибью золовку.
– Давно пора, – сказала мама. – Четыре месяца терпишь, медаль тебе выписать.
***
Утром я сказала Юре.
– Юр. Или Олеся съезжает. Или я. Выбирай.
– Лиль, ну ты чего. Она же сестра.
– Она сестра. А Мирон – твой сын. Он четвёртый месяц на диване спит. У него аллергия на кота, который, по версии Олеси, гипоаллергенный. В его комнату ходят чужие мужики в кожаных куртках. Юра, очнись.
Юра потёр лицо. Встал, сел обратно и потёр ещё раз. Я знала этот жест: он так делает, когда понимает, что я права, но не хочет это говорить вслух.
– Я поговорю с ней.
– Нет. Я сама.
***
Олеся восприняла это как предательство.
– Вот, значит, как? Я к вам в трудную минуту, а вы?..
– Олесь. На недельку ты сказала. Четыре месяца прошло. У тебя в комнате увлажнитель и свечи. Кот, лежанка. Мужчина, имени которого я не знаю. Это не трудная минута. Это переезд.
Она заплакала. Красиво, с одной слезой по щеке. Вытерла нос тыльной стороной ладони и повернулась к коридору:
– Юра! Юр, скажи ей!
Юра стоял в дверях, босой, в растянутой футболке с пятном от кофе на груди.
– Олесь, – сказал тихо. – Лиля права. Мирон на диване. Хватит.
Олеся посмотрела на него, потом на меня. Молча ушла в «свою» комнату и закрыла дверь. Из-за неё донеслось хлюпанье носом и звук набираемого номера.
***
Вечером позвонила свекровь.
Я приготовилась. Сейчас начнётся: как ты можешь, родная сестра, одна семья, кровь не водица...
– Лилечка, – сказала свекровь спокойно. – Юра мне рассказал. Хочу одно сказать.
– Слушаю.
– Олеся у меня до свадьбы жила. Семь месяцев. Тоже на недельку приехала. Чемодан у двери поставь и ключ попроси. По-другому не работает. Я эту девочку знаю дольше тебя.
Я положила трубку и засмеялась. Впервые за четыре месяца, по-настоящему.
***
Олеся нашла комнату за три дня. В Бирюлёво, с подселением, восемнадцать тысяч. Оказалось, деньги у неё были. Все четыре месяца были. Просто зачем платить восемнадцать тысяч, если родной брат рядом, а жена у него терпеливая.
Собрала вещи в тот же чемодан, с которым приехала. Увлажнитель и свечу. Подушку из «Хофф», ту самую, за три тысячи. На пороге обернулась:
– Лиль, не обижайся, ну. Я же не со зла.
– Не обижаюсь, Олесь. Маркиза забери.
– Ой, а можно он у вас побудет? Временно, пока устроюсь...
– Олеся.
– Ладно, ладно.
Маркиза забрала. Мирон неделю спрашивал, где кот. Потом перестал. Переехал обратно в свою комнату, но первую ночь не хотел, привык к дивану. Я повесила его рисунки на место, он потрогал один пальцем и кивнул. Уснул, когда я легла рядом.
Олеся звонит по воскресеньям. Как дела, Мирончику привет, можно в гости? Приходи, говорю. На два часа, с тортом, без чемодана. Мы даже смеёмся вместе. На расстоянии Олеся вполне нормальный человек.
Юра иногда вечером говорит:
– А помнишь OlesyaQueen?
Помню, Юра. Бумажка до сих пор на холодильнике висит. Я её не снимаю. Как напоминание, что слово «недельку» в нашей семье больше ничего не значит.
Если вы любите читать, вот мои другие истории:
и еще:
Благодарю вас за прочтение и добрые комментарии! Всем хорошего дня!