Часть 3
Я долго смотрела на электронное табло, перебирая в голове варианты. Куда же лучше поехать? Мысли метались: море, горы, тихий городок у реки… Пальцы нервно постукивали по краю стойки, а в груди нарастало странное ощущение — будто ещё минута промедления, и я откажусь от всей этой затеи.
Наконец решение созрело. Сочи. Конечно, Сочи. Я купила билет — поезд отправлялся через полчаса. Это меня устраивало: если бы ждать дольше, я наверняка передумала бы. Быстрые решения — мои лучшие решения.
В купе со мной сначала оказалась пожилая пара — они мило переговаривались, раскладывали вещи, делились впечатлениями о поездке к внукам. Но на какой‑то станции они вышли, и купе ненадолго опустело. Через некоторое время дверь открылась, и вошла старушка. Она суетилась, вздыхала, не знала, куда пристроить тяжёлую сумку.
Сумка, казалось, жила своей жизнью — то норовила упасть, то цеплялась за край полки.
Наконец старушка уселась напротив меня, вытерла лоб платочком и вздохнула с облегчением:
— Ой, милая, — это она ко мне обратилась, — ты прости старую, ты, наверное, отдыхать едешь, а я тут со своими сумочками суечусь. Меня Евдокией Терентьевной величать, а тебя?
— Вика, — ответила я, улыбнувшись.
— Отдыхать едешь? — снова спросила бабушка, поправляя платок на плечах.
— Вроде того, — кивнула я.
— А куда, если не секрет?
— В Сочи.
— Нынче все в Сочи едут, — вздохнула Евдокия Терентьевна, покачивая головой. — И правда, место славное. Я‑то в Лазаревском живу, это посёлок недалеко от Сочи, слыхала про такой?
Я покачала головой.
— Эх, — продолжила бабушка, — красота кругом, море рядом, горы… А пенсия — слёзы одни. На лекарства уходит, на коммуналку, а на отдых уж ничего не остаётся. Летом туристы гуляют, смеются, мороженое едят, а я в огороде копаюсь да на них смотрю. Иногда так обидно станет: всю жизнь работала, а теперь на старости лет только и остаётся, что из‑за забора на море глядеть.
Она замолчала, уставившись в окно. Поезд набирал ход, за стеклом мелькали деревья, поля, домики.
— Да ты не слушай старуху, — вдруг спохватилась Евдокия Терентьевна. — Не хочу я тебя грузить своими бедами. Просто накипело, понимаешь? А тут хоть с тобой поговорить.
Я внимательно посмотрела на неё — морщинистые руки, добрые глаза.
— Расскажите ещё про ваш посёлок, — попросила я. — Про Лазаревское. Наверное, там очень красиво?
Бабушка оживилась, глаза заблестели:
— Ох, милая, красиво — не то слово! У нас там кипарисы растут, магнолии цветут, а воздух — такой, что дышать им можно, как вином. И море… Оно ведь рядом.
Она говорила, а я представляла себе этот уголок: тихие улочки, тенистые аллеи, запах моря.
— Да я к внуку ездила в колонию, передачку возила, — продолжала она, и голос её дрогнул. — Непутёвый он у меня… Хотя какой он непутёвый — просто несчастливый. Дочка‑то моя умерла от болезни, сердце не выдержало. С тех пор я его одна и растила.
Евдокия Терентьевна замолчала, поправила шаль дрожащими руками и уставилась в окно. Поезд мерно стучал колёсами, а за стеклом проплывали деревья и поля, будто отсчитывая годы её непростой жизни.
— По глупости попал, — вздохнула бабушка, снова поворачиваясь ко мне. — У нас в гостях часто его друзья собирались. Парни шумные, но вроде ничего, не хулиганы. А однажды кинулась я — а телефона нет. Маленький такой, с кнопками, я его так берегла — подарок дочки был. Пошла к Пете, внуку моему, спрашиваю: «Где, мол, телефон?» Он глаза в сторону отводит, бормочет: «Не знаю». А потом — раз — и убежал куда‑то.
Она замолчала.
— Оказалось, дружок его утащил тот телефон. Они его побили с друзьями, да так, что еле живой остался, и велели вернуть телефон. А он уже продал его кому‑то — на пиво, наверное.
Евдокия Терентьевна покачала головой, и по её морщинистой щеке скатилась слеза.
— Потом ещё хуже вышло, — продолжила она глухим голосом. — Собрались они компанией в тот же день— едят, пьют, веселятся. А тот самый дружок на диване лежит. Не у меня дома было, у Федьки, дружка его. Все думали, спит он, а он… помер. Сердце, говорят, остановилось. Сказали от побоев, кто теперь разберёт. Вот и дали Пете десять лет. Сказали, что он виноват — раз был там и участвовал.
Старушка заплакала навзрыд, закрыв лицо руками. Плечи её дрожали, а я не знала, что сказать — слова застревали в горле.
— Скоро уж освободится, приедет, вот вещи надо было отвезти, хотела посылкой, да вдруг посылка затеряется, всякое бывает, решила сама отвезу, надежнее будет. Только вот беда: ни образования у него, ни профессии. Я старая, помочь толком не смогу. Будет мыкаться по углам, работу искать, где возьмут? А голова бедовая — боюсь я за него. Вдруг опять в плохую компанию попадёт? Я молюсь каждый день, — тихо добавила Евдокия Терентьевна. — Чтобы он на ноги встал, чтобы жизнь наладилась.
— Вы знаете, — осторожно сказала я, — может, всё ещё наладится? Он вернётся, вы будете рядом, поможете ему.
Евдокия Терентьевна слабо улыбнулась:
— Дай‑то Бог, милая, дай‑то Бог… Главное, чтобы он хотел исправиться. А я уж поддержу, чем смогу. Хоть последние силы отдам.
- А давайте, Евдокия Терентьевна, я у вас остановлюсь. Примите на постой? И посёлок ваш посмотрю и вам копеечкой помогу, не лишняя будет, - предложила я.
- Я только рада буду, места хватит.
Мы вышли с Евдокией Терентьевной на станции — воздух сразу окутал нас густым ароматом южных трав и цветущих акаций. Над головой — безоблачное голубое небо, в ушах — стрекот цикад, где‑то вдалеке слышался шум прибоя.
До дома добирались на попутке. Водитель всю дорогу рассказывал о том, как в этом году ранний урожай персиков, а туристы уже начали съезжаться.
Лазаревское и правда оказалось очень красивым местом. Узкие улочки, увитые виноградом, кипарисы вдоль тротуаров, магнолии с восковыми цветами. Южная атмосфера чувствовалась во всём — в неторопливом ритме жизни, в громких разговорах соседей через улицу, в детях, гоняющих мяч у фонтана.
Дом Евдокии Терентьевны стоял на окраине посёлка, почти на склоне холма. Небольшой, побелённый, с черепичной крышей и ставнями цвета морской волны. Вокруг — крошечный сад: несколько кустов роз, виноградная лоза, оплетающая беседку.
Внутри дом поражал идеальным порядком. Полы были натёрты до блеска, на окнах — кружевные занавески, на стенах — фотографии в рамках: молодая Евдокия с дочкой, маленький Петя на велосипеде. На комоде — фарфоровая статуэтка ангела, рядом — иконки. Всё выглядело так, будто хозяйка годами выстраивала эту гармонию, чтобы хоть как‑то уравновесить невзгоды судьбы.
— Располагайся, милая, — Евдокия Терентьевна провела меня в небольшую комнату с окном в сад. — Тут у меня гостья останавливалась, всё чистенько, свежо. Отдыхай, набирайся сил.
Я поблагодарила её, поставила сумку у кровати и выглянула в окно. Ветерок шевелил листьями, где‑то рядом жужжали пчёлы. Впервые за долгое время я почувствовала, что могу выдохнуть.
В пятницу я должна была уезжать. Неделя пролетела как один день. Уже собрала вещи, договорилась с местным таксистом, как вдруг…
Дверь распахнулась, и на пороге появилась Евдокия Терентьевна.
— Вика, — выдохнула она, — Петя приехал, радость -то какая! Думала в конце месяца прибудет, а он раньше.
Я замерла. Через минуту в дом вошёл он — внук Евдокии Терентьевны. Парень лет тридцати, высокий, с широкими плечами и тяжёлым взглядом. Волосы коротко стрижены, на шее — старый шрам, на руках — татуировки. Он бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд — и в нём было что‑то такое, от чего по спине пробежал холодок.
— Ну, бабуль, — хрипловато бросил он, скидывая куртку на стул. — Вот я и дома.
Евдокия Терентьевна засуетилась:
— Петь, да как же так? Я бы хоть приготовила чего…
— Да ладно, — махнул он рукой. — Поем потом.
Он снова посмотрел на меня — на этот раз дольше, с вызовом, будто проверял, испугаюсь ли. Я невольно отступила на шаг.
Такое соседство мне не нравилось. Честно говоря, я его боялась. В его манере держаться, в том, как он сжимал кулаки, в резкости движений читалась затаённая агрессия — будто пружина, готовая распрямиться в любой момент.
Я решила уехать раньше. Но билеты на автобус были только вечерние.
«Ладно, — подумала я. — Раз уж задерживаюсь, хотя бы напоследок искупаюсь».
Надела купальник, накинула парео, взяла полотенце. Евдокия Терентьевна уговаривала остаться еще на несколько дней, но я лишь улыбнулась:
— Хочу море напоследок почувствовать. Скоро вернусь.
Пляж был недалеко — минут пятнадцать пешком через рощу. Песок ещё не успел раскалиться, волны ласково накатывали на берег. Я разделась, вошла в воду — она была тёплой, прозрачной, с лёгкой синевой у горизонта.
Поплавала, наслаждаясь невесомостью, повернулась к берегу… И вдруг увидела его.
Пётр шёл вдоль кромки воды в мою сторону. Шаги широкие, решительные. Он заметил меня, остановился на мгновение, потом ускорил шаг.
Сердце ёкнуло. Я поплыла прочь, подальше от берега, но он уже входил в воду.
— Эй! — крикнул он. — Ты куда? Давай поговорим!
Я поплыла ещё быстрее, но он не отставал.
А потом… Дальше я ничего не помню.
Только ощущение, будто кто‑то схватил меня за ноги и тянет вниз. Вода заполнила рот, нос, уши. Лёгкие горели, перед глазами замелькали тёмные пятна. Я пыталась вырваться, но сила была слишком велика.
Последнее, что я почувствовала, — это холод, темнота и отчаянная нехватка воздуха…
А потом я оказалась там, где нашёл меня Максим.
Что было в голове у этого юноши — Петра? Желание напугать меня? Или он жаждал меня, поддавшись внезапному порыву, тёмному влечению, которое сам не смог обуздать? Теперь я не узнаю. Я помнила всё: его взгляд, когда он шёл ко мне по воде, его голос, слишком громкий и настойчивый, его руки, схватившие меня за ноги…
Можно было заявить на него — память вернулась, я всё чётко помнила. Но я боялась за здоровье его бабушки. Что станет с Евдокией Терентьевной, если она узнает, что внук совершил такое? Она столько выстрадала, столько молилась за него, надеялась, что он начнёт новую жизнь… Я не могла нанести ей этот удар. Пусть это будет на его совести.
Через неделю состояние Максима стабилизировалось, и его выписали домой. Я была рада его видеть — искренне, всем сердцем.
— Я так боялся, что ты исчезнешь, пока я лежу там…
Я улыбнулась, но он почувствовал моё напряжение. Дома, он осторожно спросил:
— Ника, что‑то не так. Ты какая‑то другая. Что случилось?
Мне пришлось сказать. Всё. О том, что память вернулась ко мне. О том, что зовут меня Вика. О том, что я замужем. О том, что у меня пятнадцатилетняя дочь, Катя, которая, наверное, волнуется, ждёт, когда мама вернётся. И о том, что я должна поехать домой.
Только где мой настоящий дом? Тот, где растёт моя дочь, где остались обиды и недоговорённости, где я когда‑то решила уйти от мужа? Или этот, новый, где я нашла своё счастье — рядом с Максимом, в тишине, в безопасности, в любви, которую я впервые почувствовала такой полной?
Максим слушал молча. Потом повернулся ко мне, и в его глазах было столько боли, что у меня защемило сердце.
— Я поеду с тобой, — сказал он твёрдо. — Мы разберёмся во всём вместе.
— Нет, Максим, — я покачала головой. — Я должна разобраться во всём сама. Это мои ошибки, мои решения, мои обязательства. Я не могу перекладывать их на тебя.
— Но ты ведь ждёшь моего ребёнка, — тихо произнёс он. — Ты вернёшься?
Я не знала, что ему ответить. Слова застревали в горле. Он так печально на меня смотрел, что я не могла выдержать. Бросилась к нему в объятия, уткнулась лицом в плечо, и слёзы хлынули сами собой.
— Я вернусь, — прошептала я, сжимая его рубашку в пальцах. — Постараюсь вернуться. Обещаю.
Он обнял меня крепче, погладил по волосам.
— Хорошо, — сказал он. — Я буду ждать. Сколько нужно.
Перед домом я оказалась поздно вечером — небо уже потемнело, фонари отбрасывали на асфальт дрожащие жёлтые круги, а в окнах соседних квартир загорался свет. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его удары отдавались в висках. Я поднялась на свой этаж, остановилась перед знакомой дверью и несколько секунд просто стояла, собираясь с силами. Потом нажала на звонок.
Дверь открылась почти сразу. На пороге стояла Катя — моя дочь. Сначала она просто смотрела на меня, широко раскрыв глаза, будто не веря в реальность происходящего. Её лицо, такое повзрослевшее за это время, застыло в немом изумлении. А потом, осознав, кто перед ней, она бросилась ко мне с криком:
— Мама! Мамочка, ты живая! Ты вернулась! Как же я ждала тебя, я верила, верила, что ты вернёшься!
Она вцепилась в меня так крепко, словно боялась, что я снова исчезну. Я обняла её в ответ, чувствуя, как по щекам катятся слёзы. Мы стояли так несколько минут — я и моя девочка, которая за время моего отсутствия стала ещё взрослее и серьёзнее.
Когда мы немного успокоились, зашли в квартиру. Катя усадила меня на диван, села рядом, не отпуская моей руки. Я коротко рассказала ей о случившемся — о потере памяти, о Максиме, который нашёл меня, о времени, проведённом у моря, о решении вернуться. Дочь слушала, не отрывая от меня взгляда, и в её глазах читался ужас.
— А где же папа? Где Антон? — наконец спросила я, оглядывая квартиру, которая казалась какой‑то чужой и непривычной.
Катя опустила глаза.
— Папа… Он… Ну, ты знаешь, мама, мы тебя искали. Правда искали, делали запросы, написали заявление о твоей пропаже. Мы только знали, что ты купила билет до Сочи, а потом твои следы терялись. Папа сказал, что ты бросила нас. Но я не верила. Я чувствовала, что с тобой что‑то случилось, — голос дочери дрогнул. — Папа живёт с другой женщиной. А я здесь одна.
Она говорила это так, будто оправдывала его. Но я не винила Антона. За что? Он ведь не виноват был, что я исчезла из его жизни.
— Доченька, я не виню твоего папу, — тихо сказала я, погладив её по руке. — Я ведь тоже… вышла замуж. И жду ребёнка. Могла бы ждать, пока вернётся память, но встретила Максима. Он помог мне, поддержал, когда я была совсем потерянной. А Антон, то есть папа, он счастлив?
— У него всё хорошо, мама. Думаю, счастлив, — ответила она после паузы.
— Ну, я рада за него, — вздохнула я. — Значит, так судьбе угодно было. Разлучить нас, чтобы мы встретили свои половинки.
— А ты как, доченька? Как ты одна? — осторожно спросила я.
— Я не одна, мам, — улыбнулась она. — У меня есть парень, его Ярослав зовут. Он мне помогает во всём. Я ведь в колледж поступила, в медицинский, а потом дальше буду учиться. А после учёбы мы поженимся.
— И где же твой Ярослав? — спросила я, пытаясь осмыслить услышанное.
— Мы пока не живём вместе. Но я тебя обязательно с ним познакомлю, хорошо? — она сжала мою руку. — Мам, я так рада, что ты вернулась. Теперь всё будет по‑другому.
Я притянула её к себе, обняла крепко‑крепко.
С Антоном мы встретились позже — через три дня после моего возвращения.
Мы договорились встретиться в небольшом кафе недалеко от нашего старого дома — там, где когда‑то отмечали годовщину свадьбы. Я пришла первой, села у окна и стала смотреть на прохожих, пытаясь унять дрожь в руках.
Он появился неожиданно — я не заметила, как он вошёл. Похудел, в волосах прибавилось седины, а взгляд стал каким‑то усталым, будто за это время он прожил ещё несколько лет.
— Вика… — выдохнул Антон, застыв на полпути к столику.
Я поднялась ему навстречу:
— Привет, Антон.
Он растерялся, замялся.
— Ты… ты правда здесь? Не сон? — он осторожно коснулся моего плеча, будто проверяя, настоящая ли я.
— Да, я здесь, — улыбнулась я. — Живая и почти здоровая.
Мы сели за столик. Несколько минут молчали, разглядывая друг друга. В воздухе повисло напряжение — столько невысказанных слов, столько боли и вопросов.
— Вика, я… — начал Антон. — Я должен перед тобой извиниться. Я вёл себя как последний эгоист. Когда ты пропала, я сначала искал, правда искал… Полиция, объявления, друзья — всё перепробовали. Но потом… потом я сломался. Решил, что ты просто ушла. Что не захотела с нами жить. И вместо того чтобы продолжать искать, я…
Он замолчал, опустил голову. Я видела, как дрожат его руки.
— Антон, — я осторожно положила ладонь на его руку, и он вздрогнул от прикосновения. — Не волнуйся, всё в порядке. Я не виню тебя ни в чём. Ты не виноват, что я исчезла без объяснений. В той ситуации любой мог подумать самое худшее. Живи счастливо. Правда. Я серьёзно.
Он поднял на меня глаза — в них стояли слёзы.
— Спасибо, — прошептал он. — Спасибо, что не ненавидишь меня.
— Я и не могла ненавидеть, — тихо ответила я. — Просто… так вышло. Судьба распорядилась странно, но, может, так было нужно.
Антон немного успокоился после этих слов.
— Я помогаю Кате, — сказал он уже твёрже. — Финансово, морально… Она ведь молодец, сильная девочка. Поступила в медицинский, представляешь? В тот самый колледж, о котором мечтала.
— Да, она мне рассказывала, — улыбнулась я. — И у неё есть парень, Ярослав. Хороший парень, кажется.
— Видел его пару раз, — кивнул Антон. — Вроде нормальный. Главное, чтобы Катюша была счастлива.
Мы помолчали ещё немного, потом он спросил:
— А ты? Как ты? Где ты была всё это время?
Я коротко рассказала о потере памяти, о Максиме, который нашёл меня и помог восстановиться. Антон слушал внимательно.
— Значит, ты теперь с ним? — уточнил он, когда я закончила.
— Да. Он очень помог мне. И я жду ребёнка от него.
Антон замер на мгновение, потом кивнул:
— Понимаю. Главное, чтобы ты была счастлива, Вика. Правда. После всего, что случилось… Ты заслуживаешь счастья.
В его голосе было искреннее пожелание добра. И я вдруг почувствовала, как много лет обид и недопонимания растворяются в этом простом признании.
— Спасибо, Антон, — сказала я искренне. — За то, что понял. За то, что остаёшься хорошим отцом для Кати. За то, что смог отпустить.
Он улыбнулся.
— И даже после всего… хочется, чтобы у нас обоих всё получилось.
Я кивнула.
Я долго уговаривала Катю поехать со мной — почти до самого отправления поезда.
— Солнышко, ну пожалуйста, — я взяла её за руки, вглядываясь в родные черты лица. — Мы столько времени потеряли… Я хочу быть рядом, узнавать тебя заново, видеть каждый день, как ты улыбаешься, слушать твой голос. Поехали со мной!
Она мягко улыбнулась и покачала головой, осторожно высвободив руки:
— Мам, я правда не могу. Учёба в колледже в самом разгаре — скоро экзамены, потом практика в больнице. Да и Ярослав… Мы договорились вместе готовиться к сессии, помогать друг другу. Но я обязательно приеду следующим летом, честно! На всё лето. Мы будем гулять у моря, есть мороженое, болтать до рассвета — всё, что захочешь.
Я внимательно всмотрелась в её лицо: в нём уже не было детской неуверенности, только спокойная решимость взрослой девушки. И в этот момент я особенно остро почувствовала, как она выросла без меня. Но вместе с грустью пришла и гордость — моя дочь стала самостоятельной, у неё появились свои цели, своя жизнь.
— Хорошо, — кивнула я, стараясь сдержать подступающие слёзы. — Договорились. Следующим летом — только ты и я.
Провожать меня пришли все: Катя с Ярославом и Антон.
Ярослав мне сразу понравился. Он держался скромно, но с достоинством: помогал Кате нести сумку, заботливо поправлял шарф, когда тот сбился, и время от времени бросал на неё такие взгляды, от которых у меня теплело на душе. Высокий, стройный, с серьёзным взглядом и доброй улыбкой — в нём чувствовалась надёжность.
Когда мы на мгновение остались наедине, я тихо сказала ему:
— Береги её.
Он посмотрел мне прямо в глаза.
— Обещаю. Для меня она — самое дорогое. Я сделаю всё, чтобы она была счастлива.
Антон подошёл ко мне, пока Катя проверяла билеты:
— Вика, — голос его слегка дрогнул. — Я желаю тебе счастья. Пусть у тебя всё получится. Ты заслуживаешь этого.
Он обнял меня. В этом объятии было всё: и прощание, и прощение, и благодарность за прожитые годы, и надежда на то, что мы останемся людьми друг для друга, несмотря ни на что.
Катя в последний момент бросилась ко мне на шею:
— Мам, я так рада, что ты вернулась! Теперь я знаю, где ты, что с тобой всё хорошо. И я обязательно приеду. Обязательно!
Я поцеловала её в макушку и прошептала:
— Я буду ждать.
Поезд загудел, давая последний сигнал к отправлению. Я ещё раз обняла всех по очереди, помахала рукой и вошла в вагон.
Сидя у окна, я смотрела на них: Катя стояла между Ярославом и Антоном, и все трое махали мне вслед. В груди было одновременно и тепло, и грустно — но это была светлая грусть.
Я уезжала в новую жизнь, к Максиму, к другому дому. Но теперь всё было как надо. Я знала, что у моих близких всё в порядке: Катя нашла свою опору в Ярославе, Антон обрёл покой, а я… я наконец нашла баланс между прошлым и будущим.
PS: Поезд замедлял ход, с глухим ритмичным стуком перебирая рельсовые стыки. Я смотрела в окно, прижавшись лбом к прохладному стеклу. Перрон расплывался перед глазами — множество людей, чемоданы, объятия, слёзы радости, смех, суета… Но я видела только одного, самого дорогого человека во всём этом мире.
Максим стоял чуть в стороне от основной толпы, у столба с расписанием поездов. В руках он держал букет цветов. Ветер играл его волосами, слегка растрёпывая их, но он не замечал этого — сосредоточенно вглядывался в мелькающие вагоны, искал моё.
На нём была та самая светлая рубашка, которую я когда‑то сама выбрала ему в магазине. Пуговица у воротника была расстёгнута, рукава закатаны до локтей. Лицо его было напряжённым, почти строгим, но глаза… в глазах читалась такая надежда, такая радость ожидания, что у меня защемило сердце.
А потом он заметил меня.
Его лицо мгновенно преобразилось: губы дрогнули в улыбке, глаза засияли, плечи расправились. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один — и вдруг побежал, размахивая букетом, не обращая внимания на людей вокруг, на чемоданы на колёсиках, на проводников, проверяющих билеты.
— Ника! — донёсся его голос сквозь стук колёс и шум вокзала. — Ника, я здесь!
Поезд остановился окончательно. Вокруг нас кипела вокзальная жизнь — кто‑то прощался, кто‑то встречал, кто‑то спешил к поезду, кто‑то просто стоял, наслаждаясь моментом. Но для нас с Максимом весь мир сузился до этого перрона, до этих сцепленных рук, до букета цветов, пахнущих летом и счастьем.
Вот и закончился рассказ. Жду отзывов и комментарии.