Часть 1
Всю юность я твёрдо говорила маме: «Выйду замуж только по любви!» Но жизнь, как часто бывает, распорядилась иначе. Влюбиться‑то я влюбилась — да только не в того, за кого в итоге вышла.
В те времена девчонки старались выскочить замуж пораньше — желательно до двадцати пяти и даже двадцати. Позже уже начинали поглядывать косо: мол, «засиделась», «старая дева». Я и сама в восемнадцать мечтала о свадьбе — представляла, как надену белое платье, как будем гулять всем двором… Только вот подходящего парня всё не встречалось.
Как‑то раз соседка Нина засобиралась замуж — и так стремительно, что я даже растерялась. Мы тогда недавно переехали в этот дом, так что я её толком и не знала. О наших переездах можно было бы целую повесть написать, но я коротко: сначала жили в совхозе. По сути, в деревне, хотя мне ужасно не нравилось, когда так говорили — звучало это как‑то обидно, будто мы какие‑то отсталые. Потом мы переехали в небольшой город, жили на квартире, через год снова переехали в посёлок городского типа и жили снова на квартире, потом нам дали комнату в общежитии и только потом отцу дали квартиру, и мы перебрались туда. Так что в новом доме я никого не знала.
Нина была старше меня лет на шесть. Все уже потихоньку начали шептаться про «старую деву» — а тут вдруг свадьба! Да ещё и такая спешная: через неделю торжество, а свидетельницы нет. По тогдашним правилам свидетельница обязательно должна была быть незамужней. Где ж такую найдёшь, если сама долго в девках засиделась? Вот она и вспомнила про меня — новенькую, молодую, без пары.
— Поможешь? — спросила Нина как‑то между делом. — Больше просить некого.
Я, конечно, не смогла отказать. Да и в глубине души мелькнула мысль: а вдруг свидетель понравится? Вдруг это судьба?
Но с первого взгляда стало ясно — не мой типаж. Высокий, сутулый, говорил медленно, растягивая слова. Улыбка какая‑то натянутая. Я вздохнула про себя, но виду не подала — что ж теперь, из‑за этого подводить соседку?
«Ничего, — подумала я. — Зато на свадьбе повеселюсь. Да и кто знает, может, там ещё кто‑нибудь интересный будет…»
Свадьба шла своим чередом: гости веселились, поднимали бокалы, произносили тосты и от души поздравляли молодых.
Раньше на свадьбах не было никаких ведущих — всё шло по старинке. Обычно какая‑нибудь бойкая тётка брала на себя роль распорядительницы: затевала традиционные забавы — то невесту «похитят», то туфель снимут под всеобщий смех и аплодисменты. Потом начинались песни — кто‑то затягивал задушевную, остальные подхватывали, а следом пускались в пляс. Гармонь, если была, задавала ритм, и даже самые серьёзные гости не выдерживали — выходили в круг.
К вечеру основная часть гостей потихоньку разошлась. Остались только приезжие родственники, которые приехали с ночёвкой. Все перебрались поближе к жениху и невесте — те уже расслабились, спокойно ели и пили, без суеты и беготни.
Заметила я одного паренька — сидит в сторонке, почти не участвует в общем веселье. Оказалось, это двоюродный брат жениха. Мы стали его подзывать к общему столу, уговаривать: «Да иди к нам, чего один сидишь!» Наконец он пересел поближе.
Я присмотрелась: красивый парень, только уж очень молод. Выяснилось, что ему всего шестнадцать. Звали его Олегом. Моё имя Вика ему очень понравилось. Мы познакомились, разговорились. И я заметила, что он как‑то особенно на меня посматривает — с интересом, но робко.
Вечером мы вышли на улицу подышать свежим воздухом. Стояли, разговаривали — Олег оказался на удивление рассудительным для своих лет, с ним было легко и интересно.
А на следующий день он от меня почти не отходил. Между нами будто пробежала какая‑то искра — та самая химия, которую не объяснишь словами. Я влюбилась в него по‑настоящему, без оглядки. И наш первый поцелуй случился именно тогда — он был самым нежным и трепетным.
Мне было всё равно, что он младше, а ему — что я старше. Внешне это почти не бросалось в глаза: я была стройная, лёгкая, как Дюймовочка, и выглядела моложе своих лет.
Но встречаться нам удавалось редко. Олег жил в соседнем посёлке, и родители его не слишком охотно отпускали куда‑то. Мы виделись урывками. Постепенно стало ясно, что у нашей любви мало шансов: расстояние, родительские запреты, да и разница в возрасте всё‑таки давала о себе знать.
Расставание далось мне тяжело. Я долго переживала, даже заболела от тоски — потеряла аппетит, плохо спала, всё время думала об Олеге. Говорят, первая любовь не забывается — и это правда. Она оставляет след в сердце, какой бы короткой ни была.
Позже я познакомилась с другим парнем — он был старше меня. Вышла за него замуж, скорее всего, чтобы забыть Олега. Жизнь с ним складывалась тяжело: мы часто ссорились, я подумывала о разводе. Но тут родилась дочь — и всё изменилось. Да и тогда не принято было разводиться сразу, неудобно было перед родственниками, родителями… Со временем мы с мужем притёрлись друг к другу, наладили быт, и жизнь пошла ровнее.
Олега я больше никогда не встречала. Только слышала краем уха, что он женился, у него дети, всё у него хорошо. И я искренне за него рада — пусть будет счастлив. Первая любовь научила меня чувствовать глубоко, и, хотя она не стала судьбой, она осталась светлым воспоминанием, частью меня.
***
Проснулась я от пронизывающего холода — он сковывал тело, пробирался под кожу, заставлял зубы непроизвольно стучать. Почему так холодно? С трудом разлепила тяжёлые, словно налитые свинцом, веки — и едва не лишилась рассудка.
Впереди расстилалась вода — бескрайняя, тёмная, пугающе живая. Не озеро, нет — точно море. Его поверхность то вспенивалась белыми барашками волн, то снова становилась мрачной и гладкой. Вдалеке, словно стражи забытого мира, высились острые скалы, о которые с глухим рокотом разбивались волны. А я… я лежала на крошечном каменистом островке, окружённом глыбами тёмного камня, кое‑где покрытого редкой жёсткой травой.
Как я здесь оказалась? Память молчала, будто кто‑то стёр последние часы, оставив лишь пустоту и ужас. Тело ломило так, словно меня долго и безжалостно било о камни. Я опустила взгляд: на ноге расплывался багровый кровоподтёк, кожа вокруг него уже начала опухать. Руки были в ссадинах, из царапин сочилась кровь, оставляя тёмные следы на ладонях. По щеке тоже текла струйка крови — её солоноватый металлический вкус я ощущала на губах, во рту. Голова пульсировала тупой, ноющей болью, отдаваясь в висках с каждым ударом сердца.
Вокруг — ни души. Только ветер свистел между камней, да волны с монотонной настойчивостью бились о скалы, напоминая о чём‑то страшном.
Я попыталась встать. Мир тут же закружился перед глазами, тошнота подступила к горлу. Я согнулась пополам и извергла порцию какой‑то мутной зелёной воды — видимо, наглоталась её, пока… пока что? Пока тонула?
Оглядела себя: на мне был синий закрытый купальник, насквозь промокший и липнущий к телу. Значит, я купалась. Утонула? Или почти утонула, и меня выбросило сюда? Может, это всё сон? Но во сне не бывает такой боли — ни физической, ни той ледяной пустоты внутри.
«Помогите!» — попыталась крикнуть я. Голос получился хриплым, надломленным, будто я не говорила много дней. В тот же миг острая боль пронзила голову, тошнота вернулась с новой силой, и я снова рухнула на камни, тяжело дыша.
Прошло десять минут — а может, и больше. Время здесь, на этом забытом клочке земли, будто остановилось. Когда головокружение немного отпустило, я снова заставила себя сесть, потом — медленно подняться. Оперлась рукой о холодный камень, чтобы не упасть. Подождала, пока мир перестанет кружиться, сделала глубокий вдох — солёный, влажный воздух обжёг лёгкие — и выпрямилась во весь рост, вглядываясь в бесконечную водную гладь.
Что это за место? Как я сюда попала? И самое главное — как отсюда выбраться?
Вопросы крутились в голове, но ответов не было. Я огляделась, пытаясь осознать происходящее. Пляж был крошечный — даже не пляж, а небольшая выемка в скалах, словно природа случайно оставила этот карман среди грубых каменных стен. Узкая полоска песка, окружённая отвесными серыми глыбами, уходящими в море. Сверху нависали выступы, будто готовые в любой момент обрушиться.
Я села на камень и заплакала. Но никому не были нужны мои слёзы — здесь никого не было. Только шум волн, разбивающихся о скалы. Я не знала, сколько времени прошло. Но по опускающемуся солнцу, которое уже коснулось горизонта, было ясно — вечер.
Паника сдавила грудь. Нужно что‑то делать. Я вошла в воду и попыталась обойти скалы вдоль берега. Сделав пару шагов, я провалилась в воду по грудь. Дно резко обрывалось — значит, здесь глубоко. Может, нужно было поплыть? Но моя нога не слушалась. Она была как будто не моя — тяжёлая, чужая, с тупой пульсирующей болью где‑то внутри. Я осторожно потрогала её — похоже, растяжение или даже трещина.
Голова кружилась, перед глазами плыли тёмные пятна. Хотелось просто лечь и закрыть глаза, но я заставила себя осмотреться. С другой стороны бухты тоже было глубоко — вода темнела, уходя в бездну. Оставалось только сидеть здесь и ждать, что кто‑то проплывёт мимо.
Я привалилась спиной к камню. Он за день нагрелся на солнце и теперь был приятно тёплым, почти живым. Я закрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями, но усталость взяла своё. Волны убаюкивали, а тёплый камень дарил ощущение безопасности. Я уснула.
Проснулась я от звука мотора. Резкий, прерывистый гул разорвал тишину. Я резко подняла голову и увидела катер — он шёл неподалёку, рассекая волны. На палубе мелькали огоньки, возможно, кто‑то курил или зажигал фонарь.
— Эй, я здесь! — крикнула я, пытаясь встать на ноги. Голос прозвучал хрипло и слабо.
— Помогите! — я закричала громче, замахала руками, пытаясь привлечь внимание. Но шум мотора всё заглушал. Катер медленно проплыл мимо, не меняя курса. Огоньки отдалились, гул стал тише, а затем и вовсе растворился в шуме волн.
Я опустилась на песок, чувствуя, как надежда угасает вместе с последними лучами заката. Сумерки окутывали бухту, а я оставалась одна — в ловушке между морем и скалами.
Я просидела на берегу до самого рассвета. Время потеряло счёт — минуты слились в часы, а часы, казалось, растянулись в вечность. Когда первые лучи солнца коснулись горизонта, море вокруг было пустынно и безмолвно, словно весь мир затаил дыхание.
Я попыталась встать, но тело не слушалось — мышцы ослабли, в голове гудело, а перед глазами плыли тёмные пятна. «Это конец», — пронеслось в сознании. Я закрыла глаза и погрузилась не то в сон, не то в забытье — странное состояние между реальностью и небытием.
— Эй, вставай, ты живая? — раздался вдруг голос, и кто‑то настойчиво тормошил меня за плечо.
Я с трудом разомкнула веки. Передо мной стоял мужчина средних лет. На нём были чёрная майка и шорты, кожа — глубоко загорелая, будто он провёл под солнцем не один месяц. Но больше всего поразили его глаза — тёплые, добрые, с лёгкой искринкой участия.
«Олег», — почему‑то всплыло в памяти. Образ далёкого, почти забытого человека вдруг возник перед внутренним взором так отчётливо, что я не удержалась и заплакала:
— Олег… Олег…
— Я не Олег, меня Максим зовут, — мягко поправил он. — А вы кто?
— Я… я… — Я запнулась, пытаясь вспомнить своё имя, но в голове была лишь звенящая пустота. Осознание того, что я не помню, кто я, ударило сильнее любой боли, пронзило до глубины души. Но имя «Олег» почему‑то осталось, будто зацепилось за что‑то в глубинах памяти.
— Где я? — прошептала я, чувствуя, как страх сжимает сердце.
— Это Абхазия, берег возле Пицунды, — ответил Максим, оглядывая меня с тревогой. — Вы можете идти?
Я снова попыталась подняться, но ноги подкосились. Максим без лишних слов подхватил меня на руки и осторожно понёс к небольшой лодке, привязанной у выступа скалы. Он усадил меня на сиденье, помог надеть лёгкую рубашку, которую достал из сумки, и повязал на голову платок‑бандану, прикрывая от палящего солнца.
— Я отвезу вас к себе, — сказал он, берясь за вёсла. — Потом нужно будет в больницу, а после — в полицию. Разберёмся, что с вами случилось.
Мы плыли долго. Солнце нещадно палило, отражаясь в воде ослепительными бликами. Я смотрела на убегающую за кормой волну, пытаясь собрать разрозненные обрывки воспоминаний, но они ускользали, как песок сквозь пальцы.
Наконец лодка причалила к деревянному пирсу. Максим помог мне выбраться, подхватил под руку и повёл по узкой тропинке, вьющейся среди сосен и цветущих кустарников. Тропинка привела к небольшому дому с террасой, увитой виноградом.
Он усадил меня на диван, а сам ушёл внутрь. Вскоре вернулся с пакетом, в котором были вещи.
— Вот, возьми, — протянул он одежду. — Это вещи моей дочери. Ты небольшая, должно подойти.
— Пить… Дайте мне пить… — прохрипела я, едва шевеля пересохшими губами.
Он тут же метнулся куда‑то и вскоре вернулся с кружкой воды. Осторожно приподнял мою голову и поднёс кружку к губам. Я сделала глоток — и тут же судорожно согнулась, содержимое желудка вырвалось наружу.
— У вас сотрясение, вам надо лежать, — твёрдо произнёс он.
Потом он ненадолго вышел и вернулся уже не один — с ним была женщина лет пятидесяти.
— Эльвира Тимофеевна, посмотрите, пожалуйста, — обратился он к ней.
— Это наш участковый врач, — пояснил он мне.
Женщина подошла ближе, внимательно вгляделась в моё лицо, затем начала осторожно ощупывать голову, шею, плечи, руки, ноги.
— Переломов нет, только ушибы, — заключила она после осмотра. — В больницу надо. Раз вы говорите, что ничего не помните, — это серьёзная травма головы. Дома оставлять опасно. Нужно сделать рентген, возможно, МРТ, провести полное обследование. Не тяни, Максим, это не шутки.
— Ну какие тут шутки, — хмуро отозвался Максим. — Конечно, отвезу.
Когда он вышел, я попросила Эльвиру Тимофеевну помочь мне переодеться. В пакете, который принёс Максим, оказалось всё необходимое — включая нижнее бельё. Мне стало неловко от этой заботы, но врач лишь мягко улыбнулась:
— Ничего, милая, всё наладится.
Она помогла мне освободиться от липнувшего к ранам купальника. Потом принесла таз с тёплой водой, смочила мягкую тряпку и начала осторожно обтирать моё тело, смывая грязь и кровь. Каждое прикосновение было бережным, почти материнским. Закончив, вытерла меня полотенцем, которое висело на спинке стула, и помогла надеть чистую одежду.
Вскоре за окном послышался шум мотора. В дом вошёл Максим. Они вдвоём аккуратно усадили меня в машину.
— Спасибо, Эльвира Тимофеевна, — поблагодарил он врача, затем сел за руль, и мы тронулись.
— Далеко? — тихо спросила я.
— Не очень, километров пятнадцать, — ответил он, бросая на меня быстрый взгляд в зеркало заднего вида. — А вы совсем ничего не помните? Вы меня Олегом назвали… Это ваш муж?
— Не знаю, — тихо ответила я, пытаясь сосредоточиться. — Вы очень похожи… на одного человека. Мне кажется, я его любила когда‑то. Как будто я помню Олега, но только в юности. А вы… вы тот же человек, только более зрелый.
Он замер на мгновение, внимательно вглядываясь в моё лицо.
— А как вас зовут, вы тоже не помните? — мягко спросил он.
Я покачала головой. Боль в висках уже не пульсировала острой иглой, как раньше, а стала приглушённой, тупой — словно далёкий гул, который не даёт забыть о себе, но и не мешает думать.
— Давайте я буду называть имена, — предложил он, — а если какое‑то покажется вам знакомым, скажите.
Он начал перечислять имена — одно за другим. Они звучали чуждо, отстранённо, не вызывали никаких ассоциаций. «Анна», «Елена», «Мария», «Ольга»… Каждое имя отскакивало от сознания, как камешек от гладкой стены.
И вдруг он произнёс:
— Ника.
Я невольно вздрогнула. Это было едва заметное движение — всего лишь лёгкий вздрагивание плеч, но он его уловил.
— Вас зовут Ника, — уверенно сказал он.
Я замерла, прислушиваясь к себе. Внутри что‑то шевельнулось — отзвук воспоминания.
— Может быть… — медленно произнесла я. — Как будто звучит знакомо.
— Значит, я буду называть вас Ника, — кивнул он. — На вид вам лет тридцать пять, не больше. Кольца на пальце нет… И следа от кольца тоже не видно — значит, либо вы его никогда не носили, либо не были замужем.
Его рассуждения были чёткими, почти профессиональными. Я невольно нахмурилась:
— Вы что, следователь?
— Нет, — он слегка улыбнулся, но улыбка вышла грустной. — Я бывший военный. Получил травму, меня комиссовали.
- А где ваша семья?
Он на мгновение задумался.
— Развелись, — ответил он. — Пока ездил по гарнизонам, жена нашла другого. Дочь иногда приезжает. Редко. Но всё же…
- Вот и приехали.
Он помог мне выйти из машины, бережно довёл до входа в больницу.
В приёмном покое всё шло как в замедленной съёмке: врачи и медсестры что‑то заполняли, писали, уточняли, задавали вопросы, на которые я едва могла ответить. Я лежала на жёсткой кушетке, прикрыв глаза, и боролась с подступающей тошнотой — она накатывала волнами, заставляя сжимать кулаки и дышать глубже.
Потом меня положили на каталку. В последний момент я обернулась и увидела Максима: он стоял у дверей приёмного покоя и провожал меня взглядом.
— Спасибо, — прошептала я едва слышно.
Увидел ли он? Услышал ли? Я не знала. Дверь закрылась, отрезая его силуэт.
Дорогие читатели, жду ваших отзывов и лайков. Буду рада новым читателям!