Виктория была очень красива. Настолько, что это было бы просто глупо отрицать. Изящная фигура, гладкая кожа, большие глаза, густые светлые от природы волосы. Рядом с ней мужчины начинали глупеть… а еще считать то опасной стервой, то дурочкой.
Вика давно к этому привыкла. В школе ей завидовали, в институте «проверяли на прочность»: преподаватель мог попытаться поставить тройку, не слушая ответ (а Вика готовилась!) — мол, какая разница, все равно по профессии не пойдете. Вика настаивала, отвечала на честную пятерку, а потом слушала от одногруппников сальные шуточки о других методах сдачи.
Потом работа, где всё это стало просто поприличнее упаковано.
В тот день, когда ей снова отказали на собеседовании, Вика вышла из офиса, дошла до ближайшей лавочки и впервые за долгое время захотела ударить кого-нибудь сумкой.
Нет, серьезно. Ладно бы отказ, потому что компетенции не подходят — это можно было бы стерпеть. Но ей отказывали по-другому.
— Барышня… — эйчарка окинула Викторию взглядом над очками. — Вы же понимаете, что тут работать нужно, а не искать себе мужа?
— Понимаю, — любезно улыбнулась Вика.
— А вы, я так понимаю, не замужем.
— Не сложилось.
Еще одна проблема красивых девушек: с ней просто не знакомились, думая, что у нее полным-полно поклонников.
— Я пришла работать, — сказала она ровно. — У меня опыт четыре года, два проекта с экономией бюджета, сертификаты. Я специально подготовилась, чтобы мы обсуждали мои компетенции, а не...
— Конечно-конечно, — перебили ее. — Просто жизнь есть жизнь. Вы молодая, красивая… а коллектив по большей части мужской. Романы, свидания, на работу забьете, потом декрет, а нам искать замену…
Вика на секунду посмотрела на неё пристально. Хотелось спросить: «Вы себя слышите вообще?». Хотелось… много чего хотелось, и не все из этого было законно.
Но Вика умела держать лицо. Пришлось научиться.
— Я поняла, — сказала она. — Спасибо.
Она вышла. На улице было холодно, и воздух пах выхлопами и мокрым асфальтом. Вика села на лавочку, сжала пальцами ремешок сумки и выдохнула:
— Да вы совсем ох.енели…
Потом поднялась, поправила волосы, открыла телефон и написала подруге:
«Мне сейчас отказали, потому что я якобы пришла искать мужика и уходить в декрет. Я сейчас либо кого-то укушу».
Подруга ответила моментально:
«Кусай. А потом пошли резюме в «СеверГрупп». Как раз хотела тебе написать про них. Там есть вакансия, и там хотя бы на бумаге мозги».
* * *
«СеверГрупп» была из тех корпораций, где всё большое: офис, бюджеты, уверенность в себе. У входа охрана смотрела так, будто ты пришла украсть у них интернет. На стойке ресепшн всё блестело. Люди ходили быстрыми шагами и разговаривали так, словно каждое их слово — маленький контракт.
Вика прошла собеседования легко. Парадокс: у серьёзных людей всё иногда проще. Тебя спрашивают по делу, ты отвечаешь по делу, вы улыбаетесь, пожимаете руки. Вика уже выдохнула, когда в конце финального интервью мужчина из службы безопасности вдруг сказал, не поднимая глаз от бумаги:
— Вопрос личный. Замужем?
Вика замерла. Губы на секунду сами собой сложились в улыбку — ту самую, «сейчас будет цирк».
— Нет.
— Детей планируете?
Вика посмотрела прямо.
— Вы понимаете, что что бы я ни сказала — это можно обернуть против меня? Планирую — значит уйду в декрет. Не планирую — буду искать мужа. Может, мне еще расписку вам написать о пользовании моими половыми органами?
Мужчина поднял глаза, смерил ее взглядом. Чуть улыбнулся.
— Смело. Ладно, вы правы. Это формальность.
«Формальность, — отметила Вика. — У нас всё по-человечески, только сначала мы тебя проверим как инкубатор».
Её всё равно взяли. Должность — аналитик в коммерческом блоке. Зарплата — хорошая. Проекты — интересные. Вика сказала себе: «Работай. Докажи. Пусть подавятся».
Первые недели всё было нормально. Она погрузилась в цифры, разобралась в процессах, нашла, где можно оптимизировать. Вика любила работу, где видно результат: было «до», стало «после». За ее хорошеньким личиком скрывался живой ум и хватка.
Но уже на второй месяц начались… мелочи.
— Вик, ты же у нас… лицо отдела, — сказал руководитель, Игорь Павлович, улыбаясь слишком добродушно. — Съездишь на встречу к партнёрам? Там мужики, им приятно, когда… ну, ты понимаешь.
Вика не понимала. Вернее, понимала слишком хорошо.
— А по задачам? — спросила она. — Я же аналитик. Там какие вопросы?
— Да там просто познакомиться, — отмахнулся Игорь Павлович. — Посидишь, улыбнёшься. Мы потом всё сами.
— Как эскорт? — сказала Вика спокойно.
Игорь Павлович моргнул, как будто она неожиданно заговорила на китайском.
— Да ладно тебе, — он даже рассмеялся. — Не ломайся. Это жизнь. Ты красивая женщина. Пользуйся.
«Пользуйся, — повторила Вика про себя. — То есть я должна использовать своё лицо, чтобы вы зарабатывали деньги, а потом ещё слушать грязные сплетни».
Она поехала на встречу. Потому что пока не хотела рубить с плеча. Потому что ей нужна была работа. Потому что она была умной женщиной и знала, что иногда надо пройти через гадость, чтобы собрать картину.
На встрече она сидела между двумя мужчинами и ловила себя на том, что её вообще не спрашивают по сути. Ей задавали вопросы про «как вы тут оказались», «как вы всё успеваете», «а муж не ревнует?» — и каждый раз улыбались так, будто это комплимент.
Вика вернулась в офис, открыла ноутбук и с яростью дописала отчёт, который должна была делать команда, пока она «улыбалась».
Через неделю она шла по коридору и услышала, как две сотрудницы говорят у кофемашины:
— Да ты что, она же явно… ну…
— Ну да. Игорь Павлович таких любит.
— Я бы тоже так работала, если бы…
Дальше Вика не дослушала. У неё внутри поднималась горячая волна, и ей надо было срочно уйти, чтобы не сделать то, что она потом будет объяснять юристам.
Она зашла в туалет, закрылась в кабинке и выдохнула. Руки дрожали.
«Я работаю. Я делаю отчёты. Я закрываю задачи. А они…»
Она достала телефон и написала подруге:
«Началось. Сплетни. «Через постель». Я пока молчу, но я запоминаю».
Подруга ответила:
«Не молчи. Фиксируй».
Вика усмехнулась. «Фиксируй» звучало как план. И Вика любила планы.
* * *
Дальше стало хуже. Потому что в «СеверГрупп» была такая атмосфера: если человек тебе неприятен, ты его не бьёшь. Ты его постепенно лишаешь воздуха. А если ты как-то выделяешься — например, «слишком красивая» — воздух у тебя пытаются забрать быстрее.
Ей начали ставить задачи без ресурсов.
— Вика, сделай анализ по трём регионам. Срок — завтра.
— Это физически невозможно. Нужно минимум три дня, и мне нужны данные.
— Ну ты же умная, — улыбался Игорь Павлович. — Ты справишься.
Ей перестали присылать важные письма.
Её не звали на встречи, где обсуждали решения по её проектам.
А потом начались «шутки».
— Вика, ну что, сегодня в каком платье будешь работать? — говорил коллега Серёжа, проходя мимо.
— В рабочем, — отвечала она.
— Ой, строгая. — Серёжа подмигивал так, будто они играют.
Вика не играла.
Однажды Игорь Павлович вызвал её к себе.
В кабинете было тепло, пахло дорогим табаком и кофе. Игорь Павлович сидел, откинувшись на кресле, и смотрел на неё так, как смотрят на вещь, которую уже мысленно поставили на полку.
— Вика, — сказал он. — Ты девочка умная. Я хочу, чтобы у нас с тобой были… хорошие отношения.
— У нас хорошие рабочие отношения, — ответила Вика.
Он улыбнулся шире.
— Можно и так назвать. Слушай, ты мне нравишься. Я могу тебя продвинуть. Есть вакансия выше, и там зарплата выше… но ты же понимаешь, что в корпорации всё решают люди.
Вика молчала и думала: закатывать истерику прямо сейчас или дать ему еще немного высказаться?
— Я понимаю, — сказала она тихо. — Вы предлагаете мне… что?
Игорь Павлович наклонился вперёд.
— Быть со мной. По-взрослому. Я мужчина щедрый.
Вика медленно кивнула.
— Поняла. Спасибо. Я не заинтересована.
Она вышла, закрыла за собой дверь, дошла до своего стола и села. Сердце стучало так, будто она бежала. Руки были холодные.
Она открыла заметки и написала: «Дата. Время. Содержание».
Потом открыла телефон, включила диктофон — просто проверить, как работает. Потом поискала, как включить видеозапись с экрана и запись звонков.
Терпеть? Нет уж. Она будет собирать доказательства.
Игорь Павлович не отстал. Он стал писать.
«Как ты, лапочка? :)»
«Ты сегодня особенно красивая».
«Не будь дурой, я реально могу помочь».
«Ты же понимаешь, что без меня здесь тебя сожрут».
Вика скриншотила всё. Сохраняла. Ставила даты.
Однажды он подошёл к ней сзади и положил руку ей на плечо. Не сильно. Почти ласково. Так, что можно было сказать: «Да ты что, я ж по-отечески».
Вика резко отдернулась.
— Не трогайте меня, — сказала громко, так чтобы услышали двое рядом.
Серёжа с соседнего стола уставился на монитор, делая вид, что ослеп.
Игорь Павлович улыбнулся:
— Нервная ты, Викусь. Тебе нужно больше отдыхать.
Вика заставила себя улыбнуться через силу.
— Я нормальная. А вы — нет.
Он ушёл. Через час Вике прилетела задача «срок — сегодня», и у неё вдруг «случайно» пропали доступы к базе данных.
Вика написала письмо в IT: «Прошу восстановить доступ. Это блокирует выполнение задач».
Копию поставила себе на личную почту.
Она делала всё аккуратно, как хирург, хладнокровно, со сжатыми челюстями. Она была взрослый специалист, которого пытались сломать. Она не собиралась никому этого позволить.
* * *
Когда доказательств накопилось достаточно, Вика записалась на консультацию к юристу.
Юрист — женщина лет сорока, с короткой стрижкой и стальным взглядом — посмотрела на переписки, послушала запись и сказала:
— Отлично. Тут и домогательства, и давление, и попытка ухудшить условия труда. Плюс дискриминация по признаку пола — если найдём свидетелей по тем вопросам на собеседовании, будет совсем красиво.
— Свидетелей не будет, — сказала Вика. — Там всё было через формальность.
Юрист усмехнулась:
— Формальности они любят. Хорошо. Тогда идём через то, что есть. Инспекция по труду, плюс претензия в компанию, плюс, если не договорятся, суд.
Вика кивнула.
Ей не хотелось войны. Ей хотелось справедливости. И ещё ей хотелось, чтобы Игорь Павлович наконец-то понял: не каждую женщину можно продавить.
Она отправила в HR официальную жалобу. Четкую, по пунктам, с приложениями.
Через два дня её вызвали «на разговор».
В кабинете сидели HR-директор, юрист компании и сам Игорь Павлович, который делал лицо невинного ангела.
— Виктория, — начала HR-директор, — мы очень обеспокоены. Но вы же понимаете, что это серьёзные обвинения. Вы уверены, что не… неправильно интерпретировали?
Вика посмотрела на неё и сказала:
— У меня скриншоты и записи. Это не интерпретация. Это слова и действия.
Юрист компании кашлянул.
— Мы можем урегулировать вопрос внутри, — сказал он. — Не выносить сор из избы.
Вика улыбнулась.
— Поздно. Я уже подала заявление в трудовую инспекцию.
Игорь Павлович побледнел. Ему явно не нравилось, когда играют не по его правилам.
— Ты понимаешь, что ты себе жизнь испортишь?
Вика наклонилась чуть вперёд.
— Игорь Павлович, жизнь мне пытаетесь испортить вы. Не на ту напали.
* * *
Дальше всё произошло быстро, как бывает, когда у компании есть деньги, но нет желания светиться в новостях.
Проверка. Запросы. Нервы. Вика продолжала ходить на работу и делать задачи — потому что она была упрямая и потому что не хотела, чтобы потом сказали «сама виновата, плохо работала». Было тяжело, в ее аптечке появились успокоительные, но принцип есть принцип.
Через месяц ей предложили соглашение: компенсация, официальное увольнение «по соглашению сторон», без грязи, рекомендация.
Игорь Павлович исчез из её поля зрения. Ходили слухи, что его то ли «попросили», то ли переместили куда-то, где он меньше контактирует с людьми. Тихо, по-корпоративному. Вика не питала иллюзий, что мир внезапно стал справедливым. Но было приятно знать, что ему хотя бы прилетело.
Она подписала соглашение. Деньги были хорошие. Ей хватило закрыть часть ипотеки и наконец купить себе нормальный компьютер, чтобы не работать на офисном «кирпиче».
А через неделю она уже сидела на собеседовании в другой компании.
Там руководитель — женщина с живыми глазами — посмотрела на Вику и сказала:
— Вы очень… эффектная.
—- Спасибо, — Вика мысленно вздохнула, готовая к очередному цирку с конями. Но женщина только улыбнулась:
— Пожалуйста. Люблю говорить комплименты. Так вот, по вашим компетенциям…
* * *
Год спустя Вика шла по коридору нового офиса. Она уже была руководителем группы. У неё были проекты, команда, нормальные процессы, и на встречи с партнерами «красиво поулыбаться» ее не приглашали.
На корпоративе она смеялась громко, пила вино и рассказывала коллегам историю про компанию, где из нее пытались сделать куклу Барби.
— И что ты сделала? — спросила новая сотрудница, молодая, тревожная.
Вика посмотрела на неё и сказала:
— Я собрала доказательства. И я ушла туда, где меня видят человеком.
Девушка смотрела на нее сияющими, восхищенными глазами.
Вика пошла к окну, посмотрела на город и подумала: «Я не обязана быть удобной. Не обязана быть тихой. Не обязана улыбаться, чтобы меня не трогали».
Она была красивой — и гордилась этим, потому что — а почему бы не гордиться?
Но главное было другое: она была сильной. И сама себе это доказала.
Автор: Юлия Ш.
---
---
Оля вьёт гнездо
Оля боялась маму. Ей казалось, что родители больше любят старшую сестренку Настю, фото которой стояло на телевизоре. С карточки смотрела черноглазая девочка в платье с кружевным воротничком. Около портрета лежали дефицитные шоколадные конфеты, пупсики, и еще куча самых лучших на свете мелочей. Брать их строго воспрещалось. Однажды Оля свистнула пару конфет и поиграла с удивительными, мягкими пупсиками. Она никогда не ела таких замечательных конфет и никогда не играла с такими пупсами. Для Оли тоже покупали конфеты, но те были с белой начинкой, хоть и шоколадные сверху, а Олины пупсы – пластмассовые и некрасивые.
Если бы Оля спрятала фантики куда подальше – ничего бы не случилось. Настя, девочка с фотографии, не наябедничала. Но фантики мама сразу заметила.
- Ты воруешь у Насти конфеты? Как тебе не стыдно, гадина ты такая! – кричала и кричала мама.
Она хлестала Олю по щекам, лупила ремнем, и глаза ее под линзами очков казались ужасно большими. В этих глазах не было ни злости, ни ярости, однако руки мамы и слова ее были злыми, каменными, тяжелыми.
Потом Олю не выпускали из комнату неделю. Пожаловаться некому – ни бабушки, ни дедушки у Оли не было. Даже папа не хотел ее защитить. Папа вел себя так, будто Оля стеклянная – просто не замечал. За всю жизнь он с ней перебросился, наверное, только парой фраз. Оля искренне считала, что это нормально: все папы заняты важными делами. Детей воспитывают мамы. И не обижалась. Пока не пошла в первый класс, где увидела, как много девочек из ее класса пришли на день знаний не только с мамами и бабушками, но и с папами.
Папы держали девочек и мальчиков за руку, и нежно с ними беседовали. Оле это показалось странным и даже ненормальным – разве так бывает? Может быть, Олю просто не любят? Ведь Олин папа не был глухонемым – он нежно разговаривал с черноглазой Настей с портрета, дарил ей сладости и фрукты, и не позволял приближаться к телевизору даже на метр.
Девочка Настя не сразу стала жить в портрете, три года назад она была вполне живой девочкой, и тоже пошла в первый класс. Однажды, по дороге из школы, она переходила дорогу, не посмотрела по сторонам и была сбита грузовиком. Потому и переселилась в этот проклятый портрет. Оля ее не помнит. Наверное, маленькая была.
Она вообще плохо помнила то время. Иногда ей снились странные, пугающие сны. Будто Олю обнимает и целует мама, но НЕ ЭТА. Другая. Но почему-то Оля была уверена, что ЭТА – ее настоящая мама. С ней спокойно. Хотя Оля не видела лица настоящей матери, но знала – она красивая, красивее всех.
Снилось, как они стояли на крыше. Небо возвышалось над ними фиолетовым куполом с багровыми ободками вечерней зари. Мамины волосы развевал легкий ветер. Она ничего не говорила, крепко сжимая Олину ладошку в своей руке. Мир вокруг был сказочно прекрасен, и видно было, как где-то вдалеке, за городом, зеркальной ленточкой поблескивала река, а солнце, красное и раскаленное, как спиральки домашнего электрического обогревателя, погружалось за край огромной земли…
Странные сны, странные. После них Оля горько плакала. Но спросить у мамы, что это такое, Оля не могла решиться.
То, что она – чужая девочка, Оля узнала совершенно случайно. . .
. . . дочитать >>