Если бы нашему предку — скажем, жившему в середине XX века — сказали бы, что мир парализован, безжалостно косит значительный процент пожилых

Если бы нашему предку — скажем, жившему в середине XX века — сказали бы, что мир парализован, безжалостно косит значительный процент пожилых людей, имеющих хронические заболевания —

далёкий предок сначала посмотрел бы нас подозрительно

Далёкий предок, которому, положим, в 1950 году был сорок лет, имел за спиной:

— в раннем детстве — Первую мировую войну, шеренги солдат на улицах, тревожные слухи о перебоях с хлебом

— в семь лет — революцию, тиф, снова революцию, и да, хлеб вдруг куда–то исчез

— в девять лет — снофа немного тифа плюс оспа и испанка, голод на Волге, окончание мировой войны, расстрелы, погромы, банды по городам и сёлам, облавы, кто–то прячет зерно

— в двадцать лет — неурожай, голод, мировая великая депрессия, и фантасты, поедая по своим коммуналкам вареную картоху, пишут о светлом будущем, в котором герои сколько угодно едят «вкуснейший паштет и диетические яйца» перед тем, как поехать в Центральный Совет Электромашин на звенящем бесплатном электрическом трамвае

— в тридцать лет — война, призыв, эвакуация или оккупация, голод, дороги, гибель в бою, в плену или в тылу от голода, картины высочайшего героизма и гнусного предательства, и снова голод, и привычные картины развалин и останков

— в тридцать пять лет — карточки и огромная тяжёлая работа по восстановлению разрушенного, и ежедневный проход по улицам, на которых стоят видимые одному тебе призраки бывших домов, и прогулки по паркам, в которых бродят видимые одному тебе призраки убитых сверстников и знакомых

Наш предок сделался бы серьёзен и спросил бы:

— Дети–то в порядке?

И услышав, что дети в порядке, он сказал бы совершенно искренне:

— Ну и Слава Богу