Меню на два дня:
10:00 — Овсяноблин с зеленью и творогом.
12:00 — груша
14:00 — Говядина тушёная с овощами
18:00 — Цветная капуста на пару с куриным филе
Бесплатные рецепты с кбжу и точным количеством ингредиентов для этого меню и меню для самостоятельного похудения в max.
Я записываю это в телефон по привычке, как будто день всё ещё состоит из часов, приёмов еды, воды, шагов и каких-то маленьких усилий над собой. Как будто оттого, что я распишу себе овсяноблин на десять утра и куриное филе на шесть вечера, внутри появится хоть какой-то порядок.
Но я уже знаю, что есть не смогу. У меня с самого утра в горле стоит что-то твёрдое, как ком из железа. В рот ничего не лезет. Даже вода идёт с трудом.
Я почти не сплю. Точнее, я лежу с закрытыми глазами и всё время думаю, что если сейчас засну, то проснусь в тот день, где он ещё жив. Где на телефоне только одно сообщение: «Буду к вечеру». Где это ещё не последнее, что он успел мне написать.
Но утро всё равно приходит.
Свет серый. На кухне холодно. В комнате у Ани тихо — она тоже не спит, я это понимаю сразу по этой тишине. Когда дети спят, в доме тишина другая. Мягкая. А когда они лежат без сна и смотрят в потолок, тишина становится натянутой, как провод.
Я ставлю чайник, потом выключаю, так и не налив воду в кружку. Просто стою у окна и смотрю вниз, во двор. Там идёт обычная жизнь, от которой хочется отвернуться: мужчина выгуливает собаку, женщина везёт ребёнка в садик, кто-то стряхивает снег с машины. Всё это кажется неправильным. Как будто, мир не имеет права продолжаться в прежнем режиме, если мой личный мир вчера закончился.
Сегодня нужно ехать на опознание.
Даже слово это хочется мысленно обходить стороной.
Есть слова, которые существуют только для чужой жизни, пока однажды не заходят в твою жизнь без стука. Ещё три дня назад я могла бы произнести его только в разговоре о ком-то постороннем. Сегодня это мой день. Моё утро. Моя обязанность.
Я долго не могу заставить себя одеться. Открываю шкаф, беру свитер, кладу обратно, достаю другой. Всё кажется каким-то неправильным. Слишком светлое. Слишком домашнее. Слишком живое. В итоге надеваю первое попавшееся тёмное и чувствую себя человеком, который собирается не ехать, а исчезнуть навсегда.
Из комнаты выходит Аня. Бледная, с сухими губами. Смотрит на меня так, будто ждёт, что я скажу: это ошибка. Сейчас позвонят и всё отменят. Но я ничего такого не говорю. Я вообще ничего не говорю сначала. Просто подхожу и поправляю ей волосы за ухо. Ей это всегда не нравилось, а сейчас она даже не отстраняется.
— Ты останешься дома с Еленой Сергеевной, — говорю я тихо.
Она кивает, не спрашивая кто это.
— Я быстро.
Это тоже неправда. Я не знаю, как бывает быстро в таких вещах.
Лена приходит и приносит с собой пакет — йогурты, бананы, какую-то выпечку, хотя выпечка сейчас кажется вещью из другого измерения. Она говорит очень мало, и я благодарна ей именно за это. Не спрашивает лишнего, не лезет с утешением, не произносит дежурного «держись», от которого меня бы, наверное, стошнило. Просто снимает куртку, проходит на кухню, ставит чайник и начинает разливать чай, как будто это обычное утро и надо просто помочь мне пережить ещё один день.
Я смотрю на неё и думаю, что в самые тяжёлые дни помощь часто приходит не оттуда, откуда ждёшь. Иногда она приходит в виде женщины из соседнего подъезда, которая просто молча ставит чайник и не требует от тебя ничего, кроме того, чтобы ты не развалилась на кусочки прямо сейчас, у неё на глазах.
До морга я доезжаю почти не помня дороги. Кажется, такси едет слишком быстро и одновременно бесконечно долго. За окном мелькают заправки, остановки, вывески, мокрый снег на обочинах. Я смотрю на всё это и думаю о том, что он вчера тоже ехал. Видел эти же серые дороги, эти фуры, эти грязные сугробы, эти вывески про шиномонтаж и кофе с собой. Он просто ехал домой.
Человек в коридоре говорит со мной вежливо. Слишком вежливо. Так говорят с теми, кто может в любую секунду упасть или закричать. Я подписываю какие-то бумаги, не вчитываясь, и ловлю себя на том, что у меня дрожат не руки, а колени. Это странное ощущение — как будто тело пытается сбежать, пока голова ещё стоит на месте.
Когда меня проводят туда, я сначала вижу не его. Я сначала вижу белую стену, металлический край, лампу, чужую спину. Потом уже его.
И всё.
Мир не издает громкого звука, ничего не обрывается, никто не падает в обморок. Просто в одну секунду внутри становится пусто так, как не становилось никогда. До этого оставалась хотя бы крошечная часть меня, которая шептала: вдруг ошибка. Вдруг не он. Вдруг больница. Вдруг перепутали. Вдруг...
Теперь никаких «вдруг» больше нет.
Я смотрю на его лицо и думаю только одно: зачем ты не доехал?...
Не «почему», не «за что», не «как так». Именно — зачем. Как будто у этого мог быть смысл, который мне просто пока не сказали.
Кто-то рядом что-то говорит, но я почти не слышу. Я киваю, подписываю ещё что-то, и меня выводят обратно в коридор. Там стоит стул. Я сажусь на него и несколько минут смотрю в пол. На серый, плохо вымытый линолеум. На чьи-то ботинки, проходящие мимо. На собственные ладони. Всё как в обычной жизни. Только обычной жизни больше нет.
Потом мне отдают его вещи.
Небольшой пакет. Документы. Телефон. Ключи. Бумажник. И ещё несколько мелочей, которые почему-то добивают сильнее всего. Скомканная салфетка. Чек с заправки. Ручка. Всё это ещё тёплое от его вчерашнего дня.
Я держу пакет на коленях и не решаюсь в него заглядывать. Как будто там может лежать сам удар, который меня окончательно расколет.
Я открываю его уже дома.
Аня сидит на диване, поджав ноги, и сразу поднимает глаза на этот пакет. Она ничего не спрашивает. Я сажусь рядом, ставлю пакет между нами и начинаю доставать по одной вещи, будто, это не вещи, а доказательства того, что вчерашний день действительно был.
Телефон.
Кошелёк.
Паспорт.
Ключи.
Мятая упаковка салфеток.
Чек.
И потом — небольшой бумажный пакет из магазина у трассы. Сначала я не понимаю, что это. Думаю, может быть, кофе брал или воду. Но внутри лежит плитка молочного шоколада с орехами и маленькая баночка того самого йогурта с персиком, который Аня любит с детства, и который вечно исчезает из магазинов возле дома. Я смотрю на это несколько секунд, не понимая.
Аня тоже смотрит. Потом берёт этот йогурт в руки, как что-то хрупкое, почти живое.
— Это мне, — говорит она.
Не спрашивает. Не предполагает. Просто говорит как факт.
И у меня внутри всё обрывается второй раз за эти сутки.
Потому что да, конечно, ей! Он всегда покупал ей что-нибудь по дороге, даже если ехал на один день, даже если был злой, уставший, не в духе. Шоколад, жвачку, воду с лимоном, какую-нибудь ерунду с заправки. Он никогда не приезжал с пустыми руками.
Аня держит баночку и вдруг шепчет:
— Он не забыл.
Я отворачиваюсь, потому что не могу смотреть на её лицо.
Она сидит рядом со своим детским йогуртом, который отец купил ей и не успел привезти, и от этой простой вещи мне делается так больно, что хочется выть. Не плакать — именно выть. Потому что смерть всегда кажется чем-то большим, высоким, страшным, а на самом деле она часто входит в дом через такую мелочь: через шоколадку, которую не успели вручить. Через обещание, которое человек уже не может выполнить. Через пакет с заправки.
Аня прижимает этот йогурт к груди и начинает плакать. Тихо сначала, потом всё сильнее. Я обнимаю её, и мы сидим так вдвоём на диване, прильнув друг к другу, как две выжившие после взрыва. Я глажу её по спине и думаю, что на свете нет ничего страшнее детского плача по родителю. В нём всегда есть что-то совсем беззащитное, даже если ребёнку уже не пять и не десять. Каким бы взрослым ни был человек, рядом со смертью матери или отца он сразу становится маленьким.
— Он мне в прошлый раз тоже шоколадку привёз, — говорит она сквозь слёзы. — С солью, помнишь? Я ещё сказала, что она странная…
Я киваю. Конечно, помню. Я всё теперь буду помнить. Каждую ерунду. Каждую мелочь. Каждую его интонацию, на которую я закатывала глаза. Каждый недослушанный рассказ, каждый перенесённый разговор, каждый вечер, когда мне казалось, что всё ещё можно отложить.
На кухне так и стоит нетронутый чай. Меню на день открыто в заметках. В 10:00 у меня овсяноблин. В 12:00 груша. Я смотрю на эту аккуратную запись и думаю, что человек до последнего цепляется за структуру, как утопающий за ветку. Даже если уже ясно, что она не выдержит.
Я не ем в десять. Не ем в двенадцать. Не ем в два. Просто механически пью воду, потому что от слёз начинает болеть голова и пересыхает рот. В какой-то момент Лена ставит передо мной тарелку с супом и просит съесть хотя бы несколько ложек. Я пробую. Не могу. Ложка пахнет металлом. Всё возвращается обратно в горло тем же комком. Удивительно, как ещё недавно совсем не знакомый человек, вдруг становится твоей точкой опоры, заботится о тебе, как самая давняя, самая близкая подруга.... Да, у меня нет подруг. Они были, как мне казалось, но жизнь со временем показала, что все они просто хорошие знакомые и не более. И я в свое время просто выбрала семью. Семья была моей крепостью, моим миром.
Телефон всё время лежит рядом. Иногда звонит. Родственники. Какая-то дальняя тётя. Брат Ильи. Люди, которые говорят: «Не верится». Как будто мне верится. Как будто я тут сижу в центре этой невозможности и прекрасно с ней справляюсь.
Ближе к вечеру я опять открываю пакет с его вещами, потому что не могу не трогать то, чего касались его руки вчера утром. В кошельке нахожу старую Анину фотографию — совсем детскую, со щербатой улыбкой и красной панамой. Эту фотографию я, кажется, сто лет назад распечатала просто так, без повода. Он носил её с собой.
Я сажусь прямо на пол возле дивана и долго смотрю на этот маленький прямоугольник бумаги. Аня тоже видит и снова начинает плакать, только уже не громко, а как-то беззвучно, от усталости.
— Он постоянно её носил? — спрашивает она.
— Да, — говорю я. — Похоже, да.
И думаю о том, сколько всего мы не знаем о тех, с кем живём. Не каких-то глобальных тайн, а именно маленьких, самых важных вещей: что человек хранит в кошельке, о ком думает на трассе, что покупает ребёнку по дороге домой, какие слова репетирует перед разговором, на который уже никогда не приедет.
К вечеру квартира наполняется усталостью. Не тишиной, а именно усталостью — тяжёлой, как мокрое одеяло. Я никуда не иду. Ни о какой прогулке, ни о каких кругах даже мысли нет. Сегодня просто нужно дожить до ночи. Потом до утра. Потом ещё до чего-то.
В 18:00 у меня в заметках значится цветная капуста и куриное филе. Я смотрю на эти слова. Какая капуста? Какое филе? Какое, к чёрту, похудение, когда твоя жизнь вчера разбилась об встречную полосу?
И всё-таки, я не удаляю меню. Оставляю. Может быть, потому что боюсь, что если начну стирать такие мелочи, за ними начну стирать и всё остальное. А я и так уже ничего не могу удержать.
Поздно вечером Аня засыпает прямо на диване, обняв тот самый пакет, как в детстве обнимала игрушки. Я укрываю её пледом, выключаю верхний свет и ухожу на кухню.
На столе лежат его ключи.
Я беру их в руку, и они звякают — обычным звуком, от которого у меня сразу сводит в груди. Сколько раз я слышала этот звук в коридоре. Сколько раз не поднимала головы, потому что думала: успеется, поговорим потом, куда он денется. Никуда он уже не денется. И я тоже теперь никуда не денусь от этого «потом», которого больше нет.
Я думаю о том, что вчера ждала тяжёлого разговора. Боялась его. Злилась. Прокручивала варианты. А сегодня готова отдать всё на свете, лишь бы этот разговор состоялся. Пусть он признаётся в самом страшном! Пусть мы поссоримся! Пусть я буду плакать, кричать, не прощу! Только бы он сидел напротив меня живой. Только бы в прихожей стояли его ботинки, мокрые от дороги.
Но в прихожей только тишина.
Я кладу ключи обратно на стол и шепчу, сама не понимая, кому — ему, себе, этому пустому вечеру:
— Ты ведь ехал к нам. Ты почти доехал.
И от этих слов делается ещё больнее, потому что самое страшное в смерти — не только то, что человек ушёл. А то, что у него была дорога, был адрес, было намерение вернуться, и всё это всё равно ничего не изменило.
Продолжение следует... Подпишись!
Все страницы:
Можно оставить мне чаевые. Просто потому, что это приятно — и вам, и мне.