— Ты, Галя, забудь, как в своей девичьей квартире жила. Там ты была хозяйка, а тут у нас артель. Твоя пенсия — в общий котёл, и заварку я считать буду.
Игорь стоял над душой, загораживая свет из кухонного окна. В руках тетрадь в клетку, сорок восемь листов, обложка в бурых пятнах.
Он не просто стоял. Он ждал отчёта.
Я замерла с полотенцем. В руках мокрая тарелка, в глазах — недоумение.
— Галя, ты сегодня дважды чайник ставила, а чаю выпила одну кружку. Куда вторая порция делась?
Он медленно, с каким-то трепетом, слюнявил кончик химического карандаша.
— Вылила, Игорь. Остыла она, понимаешь?
— Вылила... — он вывел цифру в графе «Расход».
— Киловатт туда, пол-литра сюда. Так и пенсия твоя сквозь пальцы утечёт.
Он поднял на меня свои прозрачные, как остывший бульон, глаза.
Два месяца назад, когда я перевозила к нему коробки с рассадой и любимый турецкий плед, всё виделось иначе.
Вдовец, бывший бухгалтер, аккуратный до скрипа. Не пьёт, не курит, ботинки всегда блестят, как у кота глаза в темноте.
«Отлично, — шептала мне Нинка-соседка, - нормальный мужик, Галь. Не бабник, не пропойца».
Ага. Нормальный. Только один нюанс: он решил, что он — распорядитель зерна в этой голубятне.
Картофельная красота
Вчера я зашла в сетевой магазин косметики. Бывает такое настроение, когда хочется пахнуть не только жареным луком.
Купила крем. Стеклянная баночка, золотая крышка. Семьсот сорок рублей по акции. Я спрятала его в карман пальто, как запретное.
Но у Игоря на чеки чутье старой ищейки. Он нашел его вечером, когда вешал моё пальто в шкаф.
Не кричал. Он просто сел за стол и начал мелко стучать по чеку сухим ногтем.
— Семьсот сорок... — прошелестел он.
— Галя, ты представляешь, сколько это в картофельном эквиваленте?
— В смысле в эквиваленте? Ты о чём вообще?
— Три мешка на городском рынке. Если брать оптом, с машины. Это гарнир на всю зиму. А ты купила... жир в стекле.
— Это не жир, Игорь. Мне пятьдесят шесть. Моё лицо требует ухода.
— Лицо в пятьдесят шесть это уже диагноз, а не фасад, — отрезал он, внося сумму в тетрадь под заголовком «Излишества».
— Зачем тебе новый крем, если у тебя ещё детский в тюбике не кончился? Я видел в ванной.
Под ложечкой противно заныло, как от прокисшего кефира.
Я ведь работаю. У меня пенсия и подработка в архиве. Я эти деньги заработала.
Почему я стою здесь, оправдываясь за баночку крема?
Налог на роскошь
— Галь, я тут подумал... — Игорь зашел с козырей в субботу утром.
— Ты ведь квартиру свою Маше сдала, студентке?
— Сдала. Семнадцать тысяч, копейка в копейку.
— Вот, стиралка твоя там без дела стоит. Продадим её. На сайте объявлений выставим за двенадцать. Деньги на мой накопительный счет.
Он радостно потер ладони.
— Две машинки в семье это налог на роскошь. Нерационально. Моя старая еще лет десять прослужит, если подшипник смазать.
Я представила его старую машинку. Грохочущее чудовище, которое прыгает по ванной так, что кажется сейчас выломает дверь.
— Я не хочу продавать свою машинку, Игорь. Она новая. Немецкая.
— «Хочу» это слово для детей, — он снова открыл свою амбарную книгу.
— Записываю: продажа техники двенадцать тысяч. В доходную часть.
В этот момент я поняла: он не экономит. Он — коллекционирует. Он консервирует жизнь, как огурцы в банках.
Гуляш с мукой
Воскресный обед. Я съездила на рынок, купила отличный говяжий край.
Мясо было сочное, алого цвета. Игорь возник за спиной в тот момент, когда я резала его на ровные кубики.
— Ох, размахнулась... — вздохнул он. Я кожей чувствовала, как он считает кусочки.
— Ты, Галя, подливки побольше сделай. Муки добавь погуще.
— Зачем, Игорь? Это же говядина.
— Мясо, оно для аромата, — перебил он.
— А сытость от юшки. Мука — она и объем дает, и калорийность. Пятьдесят грамм муки сэкономит нам триста грамм мяса. На завтра останется.
Я смотрела, как он берет из солонки три крупинки соли и сыплет их в кастрюлю.
В тетрадке на столе я увидела новую запись: «Галина. Использовала газа сверх лимита (запекание пирога)».
Меня начало подташнивать. Каждый мой вздох в этом доме — платный.
Лимит на чистоту
Вечером я решила принять ванну. Просто полежать в пене, закрыть глаза.
Намылила голову. Теплая вода приятно била по затылку.
Вдруг — щелк.
Свет отрезало, будто гильотиной. Только вода по кафелю шлеп-шлеп. И тишина.
— Игорь! — крикнула я, нащупывая край ванны.
— Свет погас!
— Пятнадцать минут прошло, Галя. Норматив вышел.
Я замерла. Мыльная пена медленно сползала на глаза, щипала веки.
— Ты шутишь? Включи немедленно! Я голову не смыла!
— Горячая вода нынче по счетчикам, — донеслось из коридора.
— Домойся прохладной. Я лимит на сегодня рассчитал.
Я сидела в полной темноте. Вода начала сильно остывать.
Если я сейчас промолчу про этот свет, завтра он начнет выдавать мне туалетную бумагу по метрам.
Я вышла из ванной наощупь, обмотанная полотенцем. Игорь сидел на кухне и подтачивал карандаш кухонным ножом.
— Ты куда это? — он поднял голову, когда я выкатила в прихожую чемодан.
— Домой, Игорь. Пить горячий чай.
— Ночь на дворе! — он вскочил, тетрадь упала на пол.
— Такси денег стоит! И там же Маша живет!
— К Нинке пойду.
Расчёт
Нинка открыла дверь через минуту. Она была в своем вечном халате и с маской из огурцов.
— Приплыла? — понимающе спросила она.
— Налить?
— Наливай, Нина.
Мы сидели на её тесной кухне. У Нинки всё было «неправильно». На подоконнике — гора неглаженного белья. Свет горел везде.
Пиликнул телефон. Мессенджер. Сообщение от Игоря.
«Галина, ты когда уходила, чемоданом поцарапала паркет в прихожей. Амортизация покрытия — 450 рублей. Плюс перерасход горячей воды в субботу — 140 рублей. Жду перевод».
Я посмотрела на экран и засмеялась. Так громко, что Нинка вздрогнула.
— Совсем мужик с катушек съехал, — вздыхала она.
— Мой второй такой же был. Считал, сколько я прокладок в месяц трачу. Выгнала к черту.
Три дня я жила у Нинки на раскладушке. Было тесно, пахло её котами и жареной картошкой.
Потом пришлось звонить Маше, студентке.
— Машенька, деточка, — я старалась, чтобы голос не выдавал.
— Мне нужно вернуться. Форс-мажор. Я верну тебе деньги за месяц и помогу найти жилье, у меня знакомая в агентстве...
Маша плакала, я суетилась с коробками, заказывала грузовое такси.
Игорь еще пару раз писал, требовал вернуть «его» заварку, которую я якобы прихватила в сумке.
Свобода с горкой
Тишина.
Моя квартира со старыми книгами и покоем.
Я сначала пошла в ванную. Включила свет. Сразу все лампочки.
Взяла тюбик «Детского» крема, который Игорь велел «дожать до конца», и с размаху отправила его в мусорное ведро. Туда же полетел чек с городского рынка.
Поставила чайник. Свежая вода зашумела.
Достала свою любимую чашку — большую.
Насыпала заварки. Много. Чтобы чай был черным, как южная ночь.
А потом взяла сахарницу.
Раз ложка. С горкой.
Два ложка. С горкой.
Три ложка.
Открыла маркетплейс в телефоне. Нашла крем с ретинолом. Золотая крышка, тяжелое стекло.
Нажала «Оплатить». Второй раз покупать было даже приятнее, чем первый.
Чай обжигал губы. Сахар скрипел.
Знаете, девчонки, в пятьдесят шесть лет уже не страшно остаться одной. Страшно остаться с тем, кто считает, сколько ты выпила воды.
Счастье — оно ведь не в деньгах. Оно в праве вылить воду из чайника и не объяснять — зачем и почему.
А вы как считаете? Нормально это, когда мужчина в доме ведет учет каждой конфеты? Или я действительно не ценю мужскую бережливость и «зажралась»? Расскажите, встречали таких арифметиков?
В нашем женском кругу мы часто молчим о таких вещах, боясь осуждения, а зря. Давайте поддерживать друг друга. Заглядывайте завтра.