Предыдущая часть:
Времени на раздумья не осталось. Дуня натянула на себя верхнюю одежду, метнулась к кровати, сгребла сонную, ничего не понимающую Дарью в охапку, успела схватить куртку, ботинки, кошелёк, бросив всё быстро в сумку.
— Тише, мой воробушек, тише, — зашептала она в тёплое детское ухо. — Мы сейчас в прятки поиграем.
Она распахнула заднее окно, выходящее в огород, и перевалилась через подоконник в сырую дождливую ночь. Едва её ноги коснулись мягкой пашни, в доме раздался страшный треск — входная дверь не выдержала удара.
Дуня побежала. Неслась через убранные картофельные грядки, спотыкаясь о комья земли, проваливаясь по щиколотку в грязь, не чувствуя ни тяжести ребёнка, ни хлещущего в лицо дождя — адреналин гнал её вперёд, лишая всего, кроме одной-единственной мысли: уйти, спастись, спрятаться. Огородами, вдоль покосившихся заборов, прячась в тени раскидистых яблонь, она выбралась за околицу и выбежала на трассу. Ей повезло: сквозь пелену дождя показались тусклые фары проезжающего грузовика. Водитель, сжалившись над промокшей женщиной с ребёнком на руках, согласился добросить их до райцентра.
В посёлок они приехали на рассвете. Автовокзал встретил их тишиной и пустотой. Дуня опустилась на жёсткую пластиковую скамью, баюкая на коленях уснувшую Дарью. Девочка тяжело дышала, её лобик был горячим. Именно здесь, в бездушном свете люминесцентных ламп, к Дуне пришло страшное, кристально ясное осознание. Она прокручивала в голове последние часы и с ужасом вспоминала, как влетела в дом в перепачканных лесной грязью сапогах. Она не сняла их, когда бежала в чулан. Грязные следы вели прямо к той самой половице, которую она в панике забыла заставить старым сундуком. Пётр Ильич не дурак. Выбив дверь и обнаружив пустой дом, он обязательно всё осмотрит. Найдёт эти следы, поднимет доску. Уже нашёл фотоаппарат.
Эта мысль ударила её наотмашь, лишая последних сил. Без плёнки она никто — просто гулящая Дунька, чьим словам не поверит ни один следователь в районе. Председатель давно купил их всех. А она — единственный свидетель, живая мишень. Пётр не оставит её в покое, найдёт из-под земли, чтобы заставить замолчать навсегда. И если Дарья будет рядом, он не пощадит и ребёнка. Дуня посмотрела на пухлые испачканные во сне щёчки дочери, и из груди вырвался сдавленный, звериный всхлип. Спасти её можно было только одним способом: разорвать связь, исчезнуть, увести председателя по ложному следу, заставить его искать себя далеко отсюда, пока девочка будет в безопасности — среди людей, в государственном учреждении, куда грязные руки Петра не дотянутся.
— Мам, я пить хочу, — Дарья приоткрыла глаза, шмыгнув носом.
— Сейчас, моя хорошая, сейчас, — ответила Дуня, поднимаясь на ватных ногах.
Она купила в ларьке стакан тёплого сладкого чая и свежую булочку. Усадила Дарью на самую освещённую скамейку в центре зала ожидания — прямо напротив стеклянной будки дежурного милиционера, чтобы та была на виду.
— Дарьюшка, послушай меня внимательно, — Дуня опустилась перед дочерью на корточки, жадно, в последний раз вглядываясь в родные черты, стараясь запомнить каждую веснушку. — Маме нужно срочно отойти за билетами. Ты посиди здесь, попей чай и никуда не уходи.
— Хорошо, — девочка доверчиво посмотрела на неё, обхватив стакан обеими ручками. — А ты быстро придёшь?
— Быстро, — пообещала Дуня, чувствуя, как сердце разрывается на куски. — Я очень тебя люблю, моё солнышко. Больше жизни, слышишь? Никогда этого не забывай.
Она порывисто прижала к себе ребёнка, вдыхая родной запах, а потом резко отстранилась и, не оглядываясь, пошла к выходу. С каждым шагом казалось, что ступает по битому стеклу. Возле дверей она на секунду обернулась — маленькая фигурка с булочкой в руках выглядела такой потерянной в огромном холодном зале. Дуня закусила губу до крови, толкнула тяжёлую стеклянную дверь и шагнула в серое промозглое утро, навсегда оставляя свою прошлую жизнь позади. Ей нужно было сесть на первый же проходящий автобус — куда угодно, лишь бы увести беду подальше от своей девочки.
Пыльный, дребезжащий всеми железными суставами рейсовый автобус чихнул напоследок сизым облаком выхлопного газа и покатил дальше по разбитой грунтовке. Восемнадцатилетняя Дарья осталась стоять на обочине. Осенний ветер безжалостно трепал её русые волосы, забрасывая пряди на бледное, не по годам серьёзное лицо. Двенадцать лет — целая вечность, проведённая в казённых стенах интерната, где пахло въедающимся под кожу одиночеством и тоской. Дарья выросла, превратившись из пухлой испуганной малышки в стройную девушку с настороженным, цепким взглядом серых глаз. Она поглубже сунула озябшие руки в карманы старенькой куртки — под расстёгнутой молнией на самой груди завозился и тихонько заскулил тёплый пушистый комочек. Дарья бережно погладила его сквозь ткань свитера. Этого лохматого, грязного щенка с умными бусинками глаз она подобрала по пути домой — и не где-нибудь, а на том самом гулком автовокзале в райцентре, где двенадцать лет назад закончилось её детство. Щенок жался к холодным пластиковым сиденьям, дрожа всем своим крошечным тельцем, и в его потерянном взгляде Дарья увидела саму себя — ту маленькую брошенную девочку с недоеденной булочкой в руках. Она просто не смогла пройти мимо, и теперь их было двое. Спрятав щенка за пазуху, Дарья вышла с автовокзала и уже через час стояла на знакомой с детства обочине.
Девушка глубоко вдохнула воздух родины — он пах беззаботным детством и парным тёплым молоком. Село почти не изменилось: разве что деревья стали выше, да заборы покосились сильнее. С замиранием сердца она подошла к родному двору, ожидая увидеть руины, поглощённые крапивой. Но калитка поддалась легко, издав лишь тихий, словно приветственный скрип. К удивлению Дарьи, двор не был заросшим — тропинка к крыльцу оказалась аккуратно расчищена от жухлой травы, а окна дома, хоть и тёмные, не смотрели на мир слепыми бельмами грязи. Девушка поднялась на знакомое до боли крыльцо и толкнула дверь — она не была заперта на замок, лишь прикрыта на тяжёлую щеколду. Внутри не пахло затхлостью и мышами, как бывает в заброшенных избах; в воздухе витал едва уловимый аромат сушёной мяты и древесной золы.
Сзади скрипнули половицы крыльца. Дарья резко обернулась, инстинктивно прикрывая рукой щенка за пазухой. На пороге стояла пожилая женщина в тёплом платке. В морщинистых руках она бережно, через чистое вафельное полотенце, держала небольшую чугунку, от которой исходил одуряющий густой аромат тушёной картошки с мясом.
— Дарьюшка! — голос женщины дрогнул и сорвался на хриплый шёпот. Чугунка в её руках опасно накренилась. — Девочка моя… неужели это ты?
Дарья всмотрелась в лицо гостьи. Из-под паутины морщин на неё смотрели до боли знакомые, по-матерински добрые глаза.
— Тётя Тая? — неуверенно выдохнула девушка, узнавая ту самую соседку, с которой Дуня когда-то оставляла её в детстве.
Женщина поспешно поставила горячую чугунку на край старого комода и, всхлипнув, бросилась к Дарье. Она обняла её так крепко, словно боялась, что девушка растает, исчезнет, как утренний туман. От тёти Таи пахло свежим хлебом — запахом, который в одно мгновение пробил выстроенную годами броню интернатской отчуждённости. Дарья уткнулась носом в её мягкое плечо, чувствуя, как к горлу подступает тяжёлый, непрошеный комок.
— Господи, выросла-то как! — причитала соседка, гладя Дарью по спине непослушными, дрожащими руками. — Красавица стала, вся в мать. А я ведь знала, я чувствовала, что ты вернёшься.
Тётя Тая отстранилась, утирая слёзы уголком платка, и только сейчас заметила высунувшуюся из куртки лохматую мордочку.
— Ой, а это кто ж такой? — спросила она, склоняя голову.
— Это Чарли, — Дарья аккуратно достала щенка и опустила на пол, и тот тут же принялся деловито обнюхивать углы. — Мой единственный друг.
— Тётя Тая, а почему в доме так чисто? — Девушка обвела взглядом комнату, поражаясь порядку. — Я думала, тут всё давно сгнило, запустело.
Женщина всплеснула руками, усаживая Дарью за стол и торопливо снимая полотенце с чугунки.
— Да как же, Дарьюшка? Я же ваш дом не бросала. Евдокия, мамка твоя, она же мне как дочка была, — заговорила тётя Тая, расставляя на столе тарелки. — Я каждую зиму печь протапливала, чтобы стены не отсырели. Летом окна открывала, проветривала, половички вытрясала. Всё ждала, всё в окно глядела, думала: вот-вот калитка скрипнет, и вы вернётесь.
Голос соседки задрожал, она опустилась на табурет напротив Дарьи и сцепила руки на коленях. В её глазах плескалась застарелая, непролитая боль.
— Дарья, милая, расскажи ты мне Христа ради, что ж в ту ночь проклятую случилось? — Тётя Тая подалалась вперёд, вглядываясь в лицо девушки. — Евдокия ведь души в тебе не чаяла. Пылинки сдувала, всё лучшее тебе. Платьице сама шила ночами. Она ж без тебя дышать не могла, а тут уйти посреди ночи, бросить всё, дом не запереть, да ещё и тебя, кровиночку свою, на вокзале оставить. Ну как же так? Не верю я, что она за мужиком каким сбежала или за деньгами. Не такая она была. Испугал её кто-то. Страшно, как пить дать, испугал.
Дарья опустила глаза, чувствуя, как внутри разгорается давно подавленная обида. Детдомовские психологи годами вдалбливали ей простую и жестокую истину: мать выбрала свободу.
— Она просто уехала, тётя Тая, — голос Дарьи прозвучал сухо и отстранённо, хотя внутри всё дрожало. — Оставила меня на скамейке, сказала, что пойдёт за билетами, и не вернулась. Официально числится пропавшей без вести. Наверное, поняла, что с ребёнком новую жизнь не построишь.
— Да типун тебе на язык! — ахнула соседка, крестясь. — Не смей так про мать говорить. Беда с ней стряслась, попомни моё слово. Материнское сердце так просто от дитя не оторвёшь, ведь?
Дарья промолчала. Ей безумно хотелось поверить словам этой доброй женщины, но горький опыт научил её не строить иллюзий.
Тётя Тая сходила домой и вернулась с полной корзинкой продуктов: принесла свежий хлеб, немного молока, банку варенья и овощи. Поболтав с девушкой, ушла к себе, обещая завтра зайти. Дарья принесла воды, умылась, вымыла руки и решила поужинать. Пододвинула к себе тарелку с горячей картошкой, чувствуя, как от домашней еды сводит желудок. Чарли, почуяв запах мяса, уселся рядом, преданно заглядывая ей в глаза. Жизнь в селе нужно было начинать с чистого листа, и для этого ей нужна была работа.
На следующее утро деревня уже гудела. Новость о возвращении Дунькиной дочки разлетелась быстрее пожара. Когда Дарья шла по главной улице, направляясь к окраине, бабы у дворов замолкали, провожая её тяжёлыми, изучающими взглядами. Дарья шла прямо, расправив плечи, не опуская глаз. Соседка вчера рассказала девушке, что единственным местом в деревне, где платят живые деньги, было фермерское хозяйство. Длинные ряды теплиц сверкали на осеннем солнце. Возле открытых ворот ангара, где перебирали картошку, Дарья неуверенно остановилась у входа.
К ней тут же подошёл высокий широкоплечий парень в выцветшей штормовке. У него были светлые смеющиеся глаза и крепкие руки, испачканные землёй.
— Заблудилась? — приветливо спросил он, вытирая ладони ветошью. Его взгляд скользнул по Дарье, задержавшись на забавном щенке у её ног.
— Работу ищу, — Дарья вздёрнула подбородок, готовая к отказу. — Любую. Меня Дарьей зовут.
Парень внимательно посмотрел на неё. В его взгляде не было ни снисходительности, ни любопытства, только спокойное мужское уважение.
— А я Андрей, — он протянул ей чистую сторону ладони. — Ветеринар местный. Ну и агроному помогаю. Слышал о тебе. Вернулась, значит.
— Вернулась, — коротко ответила девушка, отвечая на рукопожатие. — Возьмёте на работу?
— А труд тут тяжёлый, Дарьюшка. Спину ломит с непривычки, — Андрей мягко улыбнулся, приседая на корточки, чтобы погладить виляющего хвостом Чарли. — Но рабочие руки нужны. Пойдём к бригадиру, замолвлю за тебя словечко. А с этим зверем мы подружимся.
В тот же день Дарью приняли сортировщицей. Андрей как мог опекал её, отгоняя грубые шуточки местных мужиков и помогая таскать тяжёлые ящики. Рядом с ним Дарья впервые за долгое время чувствовала себя в безопасности.
Тем временем в самом центре села, в просторном кабинете сельсовета, Пётр Ильич тяжело опустился в кожаное кресло. Возраст взял своё: председатель погрузнел, обрюзг, дыхание стало шумным. Но бульдожья хватка и холодный колючий взгляд остались прежними. Перед столом, нервно комкая в руках засаленную кепку, топтался местный пьяница и по совместительству главный осведомитель Кузьма.
— Правду говорю, Пётр Ильич, вернулась она, — суетливо докладывал он, бегая глазками. — Дунькина девка Дарья, с псиной какой-то приехала. В теплице устроилась работать, ушлая девка.
Пётр Ильич медленно почесал подбородок. В груди шевельнулось давно забытое чувство тревоги. Двенадцать лет он спал спокойно, уверенный, что та девка сгинула навсегда, а ребёнок забыл всё в детдомах.
— Зачем припёрлась? — глухо, словно про себя, прохрипел председатель.
— Так жить, наверное. Дом-то нормальный, хоть и старый. Тая, соседка, за ним приглядывала, всё Дуню ждала, — пожал плечами Кузьма.
Продолжение :