Осень в тот год выдалась на редкость щедрой на тепло и золото. Казалось, сама природа пыталась загладить вину перед людьми за те ранние утренние заморозки, что случались неделю назад. Утро в селе начиналось по заведённому порядку: петухи перекликались, колодезные журавли скрипели на ветру, а коровье мычание разносилось по округе, задавая ритм новому дню.
Евдокия, которой только недавно исполнилось двадцать четыре, стояла у маленького окошка своего старенького дома и рассеянно смотрела на улицу. Для местных кумушек она так и осталась просто Дунькой — непутёвой девкой, что принесла в Подолье ребёнка неизвестно от кого. Женщины, стоило им собраться у автолавки, не упускали случая поджать губы и проводить её косым взглядом, полным осуждения. А для маленькой шестилетней Дарьи, которая сейчас безмятежно спала под лоскутным одеялом, она была целым миром — самой лучшей на свете мамой, и никакие сплетни этого не меняли.
Взгляд Дуни скользнул по пыльной дороге, что уходила за поворот и терялась среди полей. Где-то там, в соседней деревне, жил он — Сергей, первый парень на селе, тракторист с глазами цвета весеннего неба и душой, что оказалась мельче высохшей лужи. Внешность у него была красивая, бесшабашная, такая, от которой у неопытных девчонок кружится голова и пропадает всякая осторожность. Он кружил Дуне голову всё прошлое лето, шептал жаркие слова в тёплые ночи, клялся, что заберёт её в город, покажет другую жизнь. Она верила каждому его слову, любила до того, что переставала чувствовать что-то ещё, дышала только им, им одним. А потом Сергей увлёкся игрой, сначала осторожно, а потом всё глубже залезая в долги. Крупная сумма, которую он задолжал городским залётным гастролёрам, быстро выветрила из него всю романтику. Когда Дуня сказала, что ждёт ребёнка, он просто отвернулся, трусливо пряча глаза, а вскоре женился на дочери зажиточного фермера, который помог расплатиться с долгами.
Дуня глубоко вздохнула, прогоняя горькие воспоминания, и перевела взгляд на кухню. На старой плите шкворчала яичница, наполняя комнату запахом домашнего тепла и чего-то надёжного. Возле печки на половике свернулась кошка — пушистый рыжий клубок, который она подобрала котёнком три года назад. Услышав шаги хозяйки, кошка приоткрыла один жёлтый глаз, похожий на осенний лист, довольно мурлыкнула, лениво потянулась всем своим гибким телом и снова погрузилась в свои кошачьи сны. Дуня улыбнулась уголками губ, провела ладонью по густой шерсти и направилась к столу.
Там, в потёртом кожаном кофре, лежал он — её единственная настоящая драгоценность, её билет в другую жизнь. Настоящий тяжёлый фотоаппарат с хорошим объективом, подарок покойного деда, который души не чаял во внучке. Дед-егерь часто говорил, что у Дуни особенный взгляд на мир, что она умеет подмечать красоту там, где другие пройдут мимо и даже не оглянутся. Через неделю в областном центре должен был пройти фотоконкурс, главный приз — стажировка в городской газете. Дуня держалась за эту возможность из последних сил, как утопающий хватается за соломинку. Ей необходимо было выбраться из этого деревенского болота, спасти Дарью от клейма безотцовщины, дать дочери другую судьбу.
Скрипнула пружина на кровати. Из-за ситцевой занавески показалась растрёпанная заспанная девчушка, потирающая кулачком глаза.
— Мам, а ты куда собралась? — спросила Дарья, ещё не до конца проснувшись.
— В лес, солнышко моё, — Дуня подошла к дочери и поцеловала её в тёплую щёку. — Мне нужно сделать несколько красивых снимков для конкурса, помнишь, я тебе про него рассказывала?
— А меня с собой возьмёшь? Я тоже хочу посмотреть в эту чёрную штучку, — Дарья с любопытством потянулась к кофру.
— Сегодня не получится, Дарьюшка, — ответила молодая женщина мягко, но твёрдо. — В лесу ещё сыро после утренников, а у тебя только-только кашель прошёл. Побудешь с тётей Таей, я уже договорилась. Обещаю, вернусь до обеда и принесу тебе полную корзинку земляных орехов, хорошо?
Оставив дочку на попечение доброй соседки, Дуня закинула ремешок фотоаппарата на плечо и быстрым шагом направилась к лесу. Осенний лес встретил её тишиной и таким буйством красок, что захватывало дух. Деревья стояли, словно объятые пламенем: осины горели багрянцем, берёзы осыпались золотом, а ели сохранили свою тёмную зелень. В воздухе висел терпкий запах влажной листвы и поздних грибов. Дуня сняла крышку с объектива, чувствуя, как привычно тяжелеют руки от металла, и это успокаивало, настраивало на работу. Она начала снимать: капля росы, дрожащая на тонкой паутинке; старый трухлявый пень, похожий на сказочного лешего; стайка суетливых птичек среди гроздьев рябины.
Женщина увлеклась поиском идеального света и композиции настолько, что не заметила, как сошла с натоптанной тропы. Ноги сами несли её всё дальше, в самую глушь, куда местные предпочитали не заходить, боясь заблудиться. Дуня не боялась — всё детство она провела здесь с дедом, знала каждую овражку и каждую звериную тропу. Дедушка был её единственным родственником, после гибели родителей он не позволил забрать внучку в детский дом и сделал всё, чтобы ему дали опеку.
Лес постепенно становился гуще, сумрачнее. Золото листвы сменилось темнотой вековых елей. Дуня остановилась, чтобы поменять объектив, когда сквозь тишину пробился чужой звук — голоса, напряжённые и резкие, которые совершенно не вписывались в лесную гармонию. Молодая женщина замерла на месте. Инстинктивно пригнувшись, она бесшумно, как когда-то учил дед, шагнула за широкий ствол старого дуба. Осторожно раздвинув колючие ветви можжевельника, выглянула на скрытую деревьями поляну.
На краю поляны стояла тёмная «Волга», а возле неё — Пётр Ильич, председатель сельсовета, человек властный и жёсткий, державший в страхе половину района. Напротив него стояла девушка, в которой Дуня не сразу узнала Татьяну, продавщицу из соседнего села. Татьяна плакала, плечи её вздрагивали, а руки нервно теребили полы расстёгнутой куртки, под которой угадывался округлившийся живот. Пётр Ильич что-то яростно говорил, его лицо перекосила гримаса гнева, он взмахнул рукой, словно отсекая её слова. Татьяна шагнула к нему, в отчаянии схватила за рукав пиджака, пытаясь что-то доказать.
В следующую секунду произошло непоправимое. Председатель резко сбросил её руки и шагнул вперёд, грубо схватил женщину за плечи, с силой тряхнув. Татьяна попыталась вырваться, её лицо исказилось от испуга, но Пётр Ильич не отпускал. Его тяжёлые руки скользнули выше, сжались на шее в страшном, непреклонном объятии. Девушка отчаянно забилась, пытаясь оттолкнуть крупного мужчину, пальцы царапали его запястья, но силы были слишком неравны. Дуня видела, как широко распахнулись глаза Татьяны, как беззвучно открылся её рот, хватая воздух.
Евдокия хотела закричать, выбежать, помешать, но её будто парализовало. Какой-то древний инстинкт самосохранения не позволил проронить ни звука. Прошло всего несколько секунд, но они длились вечность. Сопротивление Татьяны стало слабеть, руки бессильно опустились, и она обмякла, словно тряпичная кукла. Председатель разжал пальцы, и тело безвольно рухнуло на ковёр из пёстрой листвы, застыв в неестественной позе.
Дуня не помнила, как вскинула фотоаппарат. Это произошло само собой, движением, не подвластным разуму. Сработал ли профессиональный рефлекс или безмолвный крик отчаяния, требовавший зафиксировать этот кошмар — она не могла бы объяснить. Пальцы до боли сжали гладкий металл корпуса. Щёлк. В мёртвой тишине леса звук затвора прозвучал слишком громко, как выстрел.
Пётр Ильич вздрогнул и резко обернулся. Его тяжёлый взгляд мгновенно, безошибочно нашёл источник звука. На долю секунды их глаза встретились: испуганные, расширенные от ужаса глаза Дуни и налитые кровью, безумные глаза председателя.
— Стой! — хрипло выдохнул он, бросаясь в её сторону.
Животный страх ударил в голову, заставив тело действовать быстрее мысли. Она развернулась и бросилась бежать. Ветки хлестали по лицу, царапали щёки, коряги цеплялись за подол куртки, но она не чувствовала боли. В ушах набатом стучала кровь. Позади слышались тяжёлые, частые шаги и треск ломающегося валежника. Председатель был крупным, но страх разоблачения гнал его вперёд с нечеловеческой скоростью. «Только не упасть, Господи, только не упасть!» — пульсировало в голове. «Даша, моя Дашенька!»
Дедовская наука, впитавшаяся с малых лет, спасла ее. Дуня не стала бежать по прямой, как делают многие в панике. Она резко свернула в сторону неприметного оврага, густо заросшего колючим кустарником, проскользнула под огромной поваленной елью и, извернувшись, юркнула в узкую промоину между корнями, затянутую паутиной и прелой травой. Вжалась в землю, прикрыв рот обеими руками, чтобы не выдать себя судорожным рваным дыханием. Фотоаппарат больно впился в рёбра.
Шаги приблизились. Тяжёлое, сиплое дыхание председателя раздалось совсем рядом. Он остановился, тяжело топчась на месте, прислушиваясь. Дуня зажмурилась, прощаясь с жизнью. Казалось, он должен услышать, как бешено колотится её сердце.
— Упустил, — злобно прошипел Пётр Ильич где-то над головой. — Упустил!
Он постоял ещё немного, со злостью пнул ствол дерева и, тяжело ругаясь сквозь зубы, зашагал обратно к поляне.
Дуня пролежала в своём укрытии, казалось, целую вечность. Земля холодила тело, но она не смела пошевелиться, пока гул мотора отъезжающей «Волги» не растаял в глубине леса. Только тогда она осторожно выбралась из-под корней. Её колотила крупная дрожь. Сжимая в руках фотоаппарат, хранивший страшную тайну, Евдокия поняла только одно: её прежняя жизнь закончилась навсегда. И теперь ей нужно было спасать не только себя. Разум отказывался верить в случившееся, и где-то в глубине души, в липком тумане ужаса, ещё теплилась слабая, почти детская надежда: «А вдруг не узнал? Вдруг показалось?» — хотя она точно знала, что их взгляды встретились.
Обратный путь тянулся бесконечным кошмаром, сотканным из хлёстких ветвей и путающихся под ногами скользких корней. Она бежала, не разбирая дороги, подгоняемая первобытным инстинктом. Лес, ещё утром казавшийся приветливым и золотым, превратился во враждебную чащу, готовую выдать её с потрохами. Только когда в просветах между стволами показались покосившиеся крыши крайних домов и спасительные струйки печного дыма, потянувшиеся к сереющему небу, Дуня позволила себе замедлить шаг. Она с трудом перевела дыхание, грудь горела, во рту пересохло, а на губах чувствовался солоноватый привкус крови — пробираясь сквозь заросли, она искусала их, чтобы не закричать.
Дома её встретила тишина. Соседка тётя Тая уже ушла, оставив Дарью играть с деревянными кубиками на выцветшем ковре. Девочка, увлечённо возводя очередную башню, радостно вскинула голову.
— Мамочка, ты принесла орешки? — спросила она, протягивая ручонки навстречу.
Дуня заставила себя улыбнуться, хотя лицо будто одеревенело и не слушалось.
— Забыла, родная, представляешь? Ни одного не нашла сегодня. Завтра обязательно схожу и принесу, — проговорила она, чувствуя, как голос предательски дрогнул, хотя изо всех сил старалась говорить спокойно.
Кошка Муся, дремавшая на табурете, вдруг спрыгнула на пол и, обойдя хозяйку стороной, тревожно мяукнула — животные всегда чуют беду раньше людей. От молодой женщины пахло не только лесной сыростью, но ещё чем-то горьким и острым, тем запахом, который оставляет после себя страх.
Дуня заперла дверь на тяжёлый железный засов, задвинула шпингалеты на окнах, но руки тряслись так сильно, что она едва справлялась даже с такими простыми задвижками. Ей нужно было спрятать проклятую камеру — спрятать так, чтобы никто и никогда её не нашёл. Она бросилась в тесный чулан, пропахший сушёными травами и мышами, упала на колени и судорожно подцепила ногтями шаткую половицу в самом тёмном углу. Дерево поддалось быстро. В земляной нише тускло блеснул бок старого алюминиевого бидона — дедов тайник, о котором знала только она. Дуня бережно, словно хрустальную вазу, опустила туда фотоаппарат, затем выхватила из кармана куртки потрёпанную тетрадь-дневник и огрызок карандаша.
Строчки прыгали, буквы налезали друг на друга. Она писала торопливо, захлёбываясь слезами, оставляя на бумаге влажные расплывающиеся пятна. Описала поляну, Петра Ильича, несчастную Татьяну.
«Он меня видел, — выводила она, с трудом разбирая собственный почерк. — Главное, чтобы не узнал. Завтра же поеду первым рейсом в райцентр, в милицию. У меня есть доказательства, неоспоримые доказательства преступления. Господи, помоги мне».
Закрыв тетрадь, она бросила её поверх камеры, плотно затянула крышку бидона и вернула половицу на место, присыпав щели трухой, чтобы никто не догадался.
Вечер опустился на деревню свинцовым покрывалом. Пошёл мелкий, нудный дождь. Дарья, накормленная тёплой кашей, давно сопела в своей кроватке, а Дуня сидела у окна в полной темноте, не зажигая света, и вслушивалась в каждый шорох.
Беда пришла глухой ночью, когда вся деревня крепко и мирно спала. Сначала тишину разрезал приглушённый рокот мотора — машина остановилась в конце улицы. Затем послышались шаги: тяжёлые, уверенные, чавкающие по раскисшей грязи. Их было двое. Где-то во дворах зашлась лаем соседская дворняга, гремя цепью. Властный и громкий стук в дверь заставил Дуню подскочить на месте.
— Евдокия, открывай! — голос Петра Ильича прозвучал негромко, но от этой сдержанной вкрадчивости веяло могильным холодом. — Я знаю, что ты не спишь. Открывай, поговорим. Дело есть.
Она зажала рот ладонями. Стук повторился, на этот раз сильнее, отчего жалобно звякнули стёкла в рамах.
— Ну, если не откроет, будем выбивать, — донёсся приглушённый бас помощника. — Дверь хлипкая, откроется без труда.
Продолжение :