Яна смотрела на мужа и не могла понять, шутит он или правда ждёт, что она сейчас кивнёт.
— Двести тысяч, — повторил Олег, будто она не расслышала. — Ну, это же юбилей. Шестьдесят лет. Мама всю жизнь мечтала о настоящем празднике.
Яна поставила кружку на стол. Кофе был ещё горячий, обжёг пальцы через тонкий фарфор.
— Олег, я правильно понимаю: ты хочешь, чтобы я выложила двести тысяч на день рождения твоей матери?
— Не выложила. Помогла. — Он отвёл взгляд к окну, где за стеклом серел февральский двор. — У меня сейчас денег нет. Ты же знаешь.
Она знала. Олег три месяца назад ушёл из фирмы — хотел своё дело, что-то с логистикой, обещал золотые горы к весне. Пока горы не выросли. Зато счета приходили исправно.
— А почему именно я?
— Потому что ты можешь. У тебя хорошая зарплата. И вообще, она же моя мама. Наша мама, считай.
Яна рассмеялась. Не со зла — от абсурда. Коротко, почти беззвучно.
— Наша мама, — повторила она. — Которая на прошлой неделе сказала мне, что я готовлю борщ как студентка в общаге?
— Ян, ну при чём тут это?
— При том, Олег. При том.
Она встала, прошлась к раковине, сполоснула кружку. За окном ворона села на ржавую детскую качелю — та качнулась, скрипнула. Яна вспомнила, как полгода назад свекровь сидела на этой кухне, разглядывала новую скатерть — белую, льняную, которую Яна выбирала два вечера — и сказала: «Маркая. Непрактично. Я бы тебе такую не советовала».
Олег тогда промолчал. Как и всегда.
— Слушай, — сказал он сейчас, уже мягче. — Я понимаю, что ты с ней не всегда... ну, не сходитесь. Но это же разовое. Один раз. Мы снимем ресторан, пригласим человек пятьдесят, сделаем красиво. Она столько для меня сделала.
— Для тебя, — уточнила Яна. — Не для нас.
— Ян, ну ты же взрослый человек.
Она обернулась. Посмотрела на него — на его растерянное лицо, на пальцы, барабанящие по столу, на этот его жест, когда он не знает, что сказать.
— Взрослый, — согласилась она. — Поэтому и спрашиваю: а где твоя мама была, когда мы брали квартиру? Помнишь, я просила занять пятьсот тысяч на первый взнос? Она сказала, что у неё пенсия маленькая. А через месяц купила себе шубу. Ты видел ту шубу?
— При чём тут шуба?
— При том, что деньги у неё были. Просто не на нас.
Олег поморщился, как от зубной боли.
— Это другое. Это её деньги, она имеет право.
— Имеет, — кивнула Яна. — И я имею право. На свои.
Тишина легла между ними, плотная, как вата. Где-то за стеной соседи включили перфоратор — звук ударил по нервам.
— Значит, не поможешь, — сказал Олег. Не спросил — констатировал.
— Не помогу.
— Понятно.
Он встал, взял телефон со стола. Яна видела, как напряглась его челюсть — он всегда так делал, когда злился, но не хотел показывать.
— Тогда я сам что-нибудь придумаю, — бросил он и вышел в комнату.
Яна осталась стоять у раковины. В окне качель всё ещё покачивалась — ворона улетела, но инерция оставалась.
Вечером Олег ушёл к матери. Вернулся поздно, пах сигаретами — он не курил уже два года, но, видимо, сорвался. Лёг, отвернулся к стене. Яна не стала заговаривать.
На следующий день он сказал, что нашёл решение: займёт у друга. Под проценты, но небольшие. Яна промолчала. Знала этого друга — Вовку, который три года назад занял у Олега тридцать тысяч и до сих пор не вернул.
Через неделю Олег объявил, что всё схвачено: ресторан забронирован, ведущий найден, даже торт заказали — трёхъярусный, с золотыми розами. Яна слушала и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Не от зависти — от тоски. От понимания, что он никогда не устроит ей такого. Не потому, что не любит. Просто не придёт в голову.
В день юбилея Яна не пошла. Сказала, что заболела — голова, температура. Олег посмотрел на неё долгим взглядом, кивнул и ушёл один.
Она сидела дома, пила чай с малиной, которой не было, смотрела в окно. Качель во дворе стояла неподвижно — ветра не было.
Олег вернулся за полночь. Пьяный, но не сильно. Сел рядом на диван, тяжело вздохнул.
— Мама спрашивала, где ты.
— И что ты ответил?
— Что заболела.
— Поверила?
Он пожал плечами.
— Не знаю.
Яна обняла колени, прижала к груди.
— Как прошло?
— Хорошо. Все были довольны. Мама сияла. — Он помолчал. — Вовка деньги не дал. Я взял в долг у Лёхи. Под двадцать процентов. Отдавать через три месяца.
Яна закрыла глаза. Двадцать процентов — это сорок тысяч сверху. Сорок тысяч, которые они могли бы отложить на отпуск. Или на новый холодильник — их барахлил, морозилка текла.
— Зачем ты это сделал? — спросила она тихо.
— Не знаю, — повторил Олег. — Наверное, потому что не смог ей отказать.
Он положил голову ей на плечо. Яна не отстранилась, но и не прижалась ближе. Сидела и смотрела в темноту за окном, где качель превратилась в чёрный силуэт.
Через месяц пришло время отдавать долг. Олег попросил её помочь — не всю сумму, тысяч пятьдесят. Яна дала. Молча. Без упрёков.
Но что-то внутри переломилось. Не с хрустом — тихо, как трескается лёд под ногой, когда идёшь по весеннему насту. Идёшь, и вроде держит, а потом проваливаешься.
Свекровь позвонила через неделю. Поблагодарила за праздник — Олег, видимо, сказал, что Яна помогала. Голос был тёплый, почти ласковый.
— Спасибо, доченька. Ты не представляешь, как это было важно для меня.
Яна слушала и думала: а ты представляешь, как это было важно для нас — не влезать в долги? Но вслух сказала:
— Не за что.
И положила трубку.
Олег стоял в дверях, смотрел на неё с надеждой — мол, видишь, мама оценила.
Яна улыбнулась. Устало.
— Да, — сказала она. — Видимо, оценила.
Он облегчённо выдохнул и ушёл. А Яна осталась сидеть на кухне, держа в руках остывший чай. За окном качель снова раскачивалась — ветер поднялся, весенний, ещё холодный.
Она знала: долг они выплатят. Холодильник когда-нибудь купят. Может, даже в отпуск съездят — не в этом году, так в следующем.
Но что-то между ними осталось там, в том февральском разговоре, когда Олег попросил двести тысяч, а она рассмеялась ему в лицо.
И это что-то не вернуть.