Я стояла в коридоре, прижавшись спиной к стене возле приоткрытой двери их спальни. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно в соседней квартире.
— Пусть подпишет доверенность, и дом наш! — шипела Галина Петровна. — Ты же видишь, она совсем простая, ничего не понимает в этих делах. Скажешь, что для оформления ремонта нужно, для документов каких-то...
— Мам, это как-то... — голос Димы был неуверенным, вялым, как всегда, когда он разговаривал с матерью.
— Это как-то правильно! — перебила она. — Мой отец этот дом строил, понимаешь? Моими руками штукатурка положена в двух комнатах. А она что? Три года всего замужем, и уже хозяйка? Распоряжается, ремонт затеяла без спроса!
Я сглотнула. Ремонт я действительно начала — просто покрасила облупившиеся рамы и поменяла занавески в кухне. Те, прежние, провисели лет двадцать и пахли чем-то затхлым.
— Она жена мне, — пробормотал Дима, но в его голосе не было силы. Скорее оправдание, чем защита.
— Жена! — фыркнула свекровь. — Сегодня жена, завтра разведётся — и с половиной дома. Ты думаешь, я не знаю, как бабы действуют? Сначала мимими, потом — суд да дело. Оформи на меня доверенность, я сама всё улажу. Тихо, спокойно. Она и не заметит.
Пол под ногами скрипнул. Я замерла.
— Кто там? — резко спросила Галина Петровна.
Отступать было поздно. Я толкнула дверь.
Они сидели на кровати — Дима, опустив голову, свекровь — с красными пятнами на шее, как всегда, когда нервничала. На тумбочке лежала стопка каких-то бумаг.
— Я, — сказала я. — Слышала всё.
Галина Петровна даже не дрогнула. Посмотрела на меня оценивающе, почти с любопытством — как на мышь, попавшуюся в мышеловку.
— Ну и хорошо, что слышала, — сказала она спокойно. — Значит, поговорим начистоту. Дом этот — наш. Семейный. Я тут двадцать лет прожила, Дима вырос здесь. А ты кто? Три года назад пришла с одной сумкой.
— Мама... — начал Дима.
— Молчи, — оборвала она, не глядя на него. — Ты, Лена, девочка неглупая. Сама понимаешь: если что — суд, адвокаты, дележ. Зачем нам это? Давай по-хорошему. Дом останется в семье, ты получишь компенсацию — я не жадная. Тридцать тысяч устроит?
Тридцать тысяч. За три года жизни здесь. За то, что я каждое утро вставала в шесть, чтобы свекровь успела позавтракать перед работой. За то, что перекрашивала рамы, отмывала плиту, меняла старые трубы на кухне — на свои деньги, потому что Дима вечно "не успевал". За то, что молчала, когда она приходила без звонка и открывала шкафы, проверяя, "как я веду хозяйство".
— Нет, — сказала я.
Галина Петровна прищурилась.
— Сорок, — сказала она. — Последнее предложение.
— Нет.
— Дима! — рявкнула она. — Скажи ей!
Он поднял голову. Посмотрел на меня — быстро, виновато — и отвёл взгляд.
— Лен, ну мама же права... в каком-то смысле. Дом действительно... ну, он семейный. Может, и правда стоит... ну, не доверенность, конечно, но как-то оформить...
Я смотрела на него и вдруг поняла: он уже согласился. Ещё до того, как я вошла. Может, вчера, может, неделю назад — не важно. Он выбрал.
— Понятно, — сказала я.
Развернулась и вышла.
За спиной свекровь заговорила снова — быстро, настойчиво, — но я уже не слушала.
В прихожей я достала телефон и набрала номер Кирилла. Мой одноклассник, теперь адвокат. Мы виделись пару раз в год, поздравляли друг друга с днём рождения.
— Лен? — удивился он. — Ты чего так поздно?
— Кирилл, мне нужна консультация. Срочно. Завтра утром можешь?
— Конечно. Что случилось?
— Расскажу при встрече.
Утром я ушла из дома раньше обычного. Дима ещё спал. Галина Петровна сидела на кухне с чаем — я чувствовала её взгляд на спине, но не обернулась.
Кирилл выслушал меня молча. Потом кивнул.
— Дом в совместной собственности?
— Да. Оформили через полгода после свадьбы.
— Тогда всё просто. Если попытаются оформить что-то без твоего согласия — это незаконно. Но лучше перестраховаться. Я сделаю запрос в Росреестр, поставлю запрет на регистрационные действия. Без твоего нотариального согласия никто ничего не продаст и не переоформит.
— Сколько это стоит?
— Для тебя — бесплатно. Школьные друзья, помнишь?
Я выдохнула. Впервые за сутки — нормально, полной грудью.
Вечером, когда я вернулась, Дима сидел на диване. Один. Лицо осунувшееся, глаза красные.
— Мама уехала, — сказал он. — К себе. Сказала, что я... что я выбрал не ту сторону.
— Ты выбрал сторону? — уточнила я.
Он кивнул. Неуверенно, но кивнул.
— Я ей сказал, что дом — наш. Твой и мой. И доверенности никакой не будет.
Я села рядом. Не близко — между нами оставалось пространство, которого раньше не было.
— Почему вчера молчал?
Он потер лицо руками.
— Я не знаю. Она всегда... всю жизнь она решала за меня. Школа, институт, работа. Даже в чём жениться — она выбирала костюм. Я просто... привык.
— А теперь?
— Теперь я устал, — сказал он тихо. — Устал быть её сыном больше, чем твоим мужем.
Мы сидели в тишине. За окном шумела листва — ветер поднялся, обещая дождь.
Я не знала, простила ли я его. Не знала, достаточно ли этих слов. Но знала другое: граница проведена. И в следующий раз — если будет следующий раз — я уже не буду стоять за дверью, прижавшись к стене. Я войду сразу.
Через неделю Галина Петровна позвонила. Попросила прощения — сухо, сквозь зубы, но попросила. Сказала, что просто боялась остаться одна, без сына, без дома, без смысла.
Я не ответила "всё в порядке". Потому что не было в порядке. Но сказала:
— Приезжайте в воскресенье. На чай.
Она приехала. Мы сидели на кухне — той самой, с новыми занавесками, — и пили чай из её старых чашек. Говорили о погоде, о соседях, о ценах на продукты. Ни слова о доме.
Но когда она уходила, задержалась в дверях.
— Занавески красивые, — сказала она. — Ты хорошо выбрала.
Это не было извинением. Но это было началом.