Древесина двери разбухла от вечной сырости, и петли взвыли тонко, надрывно, когда мать толкнула створку. В избу ворвался холод, смешанный с запахом мокрой земли. Она проводила взглядом Глеба Котова — тот уходил в серый сумрак, цепляясь плечами за забор. Тяжёлый засов с лязгом встал в пазы, отрезая дом от мира.
На грязном полу, прямо в углу у печки, сидел Паша. Он сжался так сильно, что казался просто грудой детского тряпья. Мать стянула с головы платок, липкий от пота, и швырнула его на стол, прямо в лужу пролитой водки.
— Чего забился, змеёныш? — её голос прозвучал низко, с хрипом.
Она сделала шаг, и половицы отозвались гнилым хрустом. Паша вскинул голову. Его лицо было бледным, а под глазом желтел старый синяк, который уже начал цвести зеленью. Днём Глеб Котов сорвался на него из-за этого прозвища «шакал». Мужчина ударил наотмашь, и мальчик отлетел к сундуку. Теперь мать смотрела на сына с той же яростью.
— Глеб из-за тебя в ночь ушёл. Снова ты со своими играми пристаешь. Думаешь, я тебя кормить за это буду?
Она схватила со стола черствую корку и бросила её под ноги ребёнку. Паша даже не шелохнулся. Его молчание, его застывший взгляд доводили её до белого каления. Ей хотелось сорвать на нём свою тоску по загубленной жизни, по этому чёрному дому и вечной нужде.
— А ну встал! — рявкнула она, хватая его за ворот застиранной рубахи. — Будешь пол мыть, раз сна ни в одном глазу.
Она потащила его к ведру. Пальцы больно впились в худую шею, и мальчик едва успевал переставлять босые ноги по ледяным доскам.
****************
Деревня издыхала медленно. Вокруг лежал серый саван подтаявшего снега, а покосившиеся избы вросли в землю, словно гнилые зубы. Дом матери стоял на самом краю, у чёрного леса. Стены давно потемнели, древесина отсырела и пахла плесенью. Внутри — вечный полумрак, липкие столы и горы немытого тряпья. Мать скатилась в эту яму быстро: сначала ушёл муж, потом пришла водка, а следом в дверях возник Глеб Котов.
Он стал здесь хозяином. Мать пропивала остатки совести, пока Глеб вальяжно разваливался на лавке. В углу, за печкой, всегда таились дети.
Ольга была старше Паши на четыре года. В свои десять она уже смотрела на мир волчьим взглядом, точь-в-точь как мать. Пока Паша дрожал от каждого шороха, Ольга научилась хитрить. Глеб Котов часто подзывал её к себе, когда мать отключалась после очередной бутылки. Он брал порой расческу и долго, тягуче расчёсывал её спутанные волосы.
— Красивая девка растёт, — хрипел он, вливая ей в рот остатки водки из своего стакана.
Ольга не морщилась. Она слизывала горькую влагу с губ и позволяла ему гладить себя по голове. Для неё это был способ выжить, стать «своей» в этом аду. Она уже не была защитой для брата — она стала частью этой чёрной стаи.
Паша видел это через щель в занавеске. Его тошнило от запаха перегара и вида этих рук, которые днём били его, а вечером ласково трогали сестру.
Мать стояла у ведра, тяжело дыша. Она обернулась на Ольгу, которая сидела на сундуке и равнодушно наблюдала, как мать встряхивает Пашу за шиворот.
— Чё смотришь, Лёлька? — огрызнулась мать. — Поди вон, отцу новому подсоби, он на крыльце курит.
Ольга спрыгнула с сундука. Её движения были резкими, дёргаными. Она прошла мимо скулящего брата, даже не взглянув на него, и выскользнула в сени. Там, в темноте, её ждал Глеб Котов.
*********************
Следующие десять лет пронеслись над деревней как один затяжной, мутный вечер. Мать сгорела быстро — водка и холодная сырость избы добили её за одну зиму. Её похоронили в мерзлой земле, и в тот же вечер Глеб Котов стал полноправным хозяином дома и жизней детей.
Закон был далеко, а здесь, среди чёрных лесов, Котов сам был законом. Опекунство оформили быстро — никто в районе не хотел возиться с двумя сиротами.
Ольга росла, всё больше превращаясь в тень своей матери. К пятнадцати годам, а может и раньше, она уже не просто позволяла Глебу расчёсывать свои волосы. Она стала его сожительницей, разделяя с ним и постель, и ту же горькую водку из гранёного стакана. Паша видел, как сестра гаснет, как её взгляд становится таким же стеклянным и злым, как у тех, кто её окружал. Они жили как в яме, где каждый день был похож на предыдущий, а воздух был пропитан ощущением безнадёги.
Но Паша был другим. Пока Глеб и Ольга тонули в хмельном угаре, мальчик нашёл свой выход. В райцентре, куда он сбегал при каждой возможности, открылся кружок. Там учили танцевать.
Сначала это было просто способом уйти из дома, но вскоре танец стал для него всем. Когда Паша двигался, он переставал быть забитым ребёнком из гнилой избы. В его движениях была сила, которой не было в его словах. Учителя в городе диву давались: откуда в этом деревенском парне такая пластика и ритм? Паша тратил последние копейки на дорогу, голодал, но ехал на репетиции. Танец был его личной местью этой жизни.
А потом всё изменилось.
Был обычный ноябрьский вечер. Глеб Котов, уже порядком опухший , собрался к собутыльникам на другой конец деревни. Он накинул старую куртку, буркнул что-то Ольге и вышел за порог.
Больше его никто не видел. Он не вернулся ни ночью, ни через неделю, ни через месяц. Словно сама земля, уставшая от его дел, разверзлась и поглотила его без следа. Глеб Котов просто исчез, оставив после себя лишь пустую избу и двух искалеченных молодых людей, которым теперь предстояло решить — что делать с этой внезапной, пугающей свободой.
*****************
Город встретил Пашу по своему примостив в поток своей суеты. Он устроился подсобником в «Зарю» — это было что-то среднее между дешёвым кафе и столовой для работяг. С утра до вечера здесь гремели баки, а воздух был пахучим от жареного лука.
Паша драил полы, таскал мешки с мукой и чинил рассохшиеся табуреты. Поварихи, дородные бабы с красными лицами, вечно лаялись между собой из-за недовеса мяса или свёклы. Среди этого шума, как сухая ветка, маячил Костя. Длинный, костлявый, в очках со старыми линзами, он работал на раздаче. Костя был племянником старшей поварихи, поэтому его не выгоняли, хотя тугодумом он был знатным. Он замирал над каждой тарелкой супа, словно решал теорему, пока очередь в зале начинала гудеть от злости.
— Костя, живей шевели! — орала тётка из кухни. — Люди ждут!
Костя только моргал и медленно, с достоинством, клал ложку пюре на тарелку.
Среди этой серости Паша приметил Аню. Она недавно закончила кулинарное училище и теперь воевала с плитами наравне со старухами. Рыжая, худая, с острым носом и твёрдым взглядом. Она тоже была не из сытых — по её поношенным кедам и привычке доедать за посетителями Паша сразу признал в ней «свою». Но в Ане была искра, она не собиралась гнить в этой столовой вечно.
Однажды вечером, когда зал опустел, а Паша возил мокрой тряпкой у входа, Аня вышла из кухни. Она вытирала лоб полотенцем, её рыжие волосы выбились из-под колпака.
— Тяжело? — спросила она, кивнув на его ведро.
— Привык, — буркнул Паша, не разгибая спины. — В деревне полы были хуже.
— Я видела, как ты на складе двигаешься, — Аня опёрлась на косяк, разглядывая его. — Ты не просто ящики таскаешь. Ты словно танцуешь. Откуда это?
Паша замер. Он не ждал, что кто-то заметит.
— Да так... В райцентр ездил, — он выпрямился, и в его глазах на миг промелькнул тот самый блеск. — Танцы — это единственное, что у меня было по-настоящему.
— Значит, ты здесь ненадолго, — Аня грустно усмехнулась. — Я вот тоже коплю. Уеду в столицу, буду шефом в нормальном месте, а не в этой дыре. У нас с тобой, Паша, одна дорога — только вперёд. Назад нельзя, там темнота.
В этот момент Костя, проходивший мимо с подносом, споткнулся о собственную ногу и с грохотом уронил стопку гранёных стаканов. Осколки разлетелись по всему залу.
— Ну вот, опять... — вздохнула Аня. — Паша, неси веник.
********************
Паша жил на два фронта. Половина его денег уходила на оплату танцевального зала в городе, а вторая — на еду для Ольги. Сестра совсем опустилась. Она привела в их дом нового хахаля по имени Стас. Тот был моложе покойного Котова, строил из себя щёголя в помятом пиджаке, но нутро у него было гнилое. Стас ненавидел весь мир, а больше всего — Пашу за его «чистенький» городской вид и непонятное увлечение.
В тот вечер Паша вернулся из города поздно. В мышцах была приятная дрожь после тренировки, в голове крутилась музыка. Он тихо зашёл в избу, стараясь не скрипеть гнилыми досками, и хотел сразу проскользнуть в свою каморку.
— О, артист припёрся, — раздался из темноты сиплый голос Стаса.
Тот сидел за столом, в одних семейных трусах, и цедил мутную бормотуху из банки. Ольга спала тут же, уронив голову на липкую клеёнку.
Паша промолчал и взялся за ручку двери.
— Ты чё, оглох, заднеприводный? — Стас резко встал, качнув стол. — Сестра обхаживает, а он в город ездит задом крутить перед мужиками. Тёлка ты, Паша. Танцор диско, сраный.
— Не трогай меня, Стас. Я на свои гуляю, — глухо ответил Паша, не оборачиваясь.
Это стало искрой. Стас, взбешённый спокойствием парня, в два прыжка преодолел комнату. Тяжёлый кулак впечатался Паше в затылок. Парень рухнул на колени, больно ударившись о край дверного проёма.
— На свои? Ты в наш дом заднюю свою не неси! — Стас начал методично бить его ногами, целясь в рёбра и бёдра — туда, где мышцы были. — Я из тебя эту дурь вышибу. Будешь у меня на лесопилке пахать, как мужик, а не в лосинах прыгать.
Паша сжался в клубок, закрывая голову руками. Он не кричал. В горле застрял ком жгучей обиды. Каждый удар отзывался глухим эхом в пустой комнате. Ольга даже не проснулась — только всхрапнула во сне, когда голова брата с тупым стуком ударилась о бревенчатую стену.
Стас выдохся только через пару минут. Он сплюнул прямо на лицо Паши, и вернулся к банке.
— Чтоб завтра в город не ногой, — бросил он через плечо. — Мужиком будь.
Паша лежал на холодном полу, вдыхая запах разлившегося пойла. Во рту был солёный вкус крови.
*************************
В стареньком зале поверхность паркета подсвечивали лучи вечернего солнца. Паша стоял у зеркала. На нём были чёрные облегающие трико — те самые, за которые Стас называл его «тёлкой». Но здесь, под музыку, эти тряпки не имели значения. Здесь имело значение только тело, которое должно было слушаться.
Учитель, Глеб Маркович, стоял в углу, сложив руки на груди. Это был крепкий мужик с седым ёжиком волос и очень прямой спиной. Он молча наблюдал, как Паша пытается сделать резкий выпад. Парень вскрикнул, его лицо перекосило от боли, и он чуть не рухнул на пол. Рёбра, отбитые сапогами Стаса, отозвались жгучим огнём.
— Довольно на сегодня. Все свободны. Паша, останься, — голос учителя прозвучал сухо.
Когда зал опустел, Глеб Маркович подошёл ближе. Он долго смотрел на ссадину на скуле Паши, которую тот пытался замазать гримом.
— Кто это сделал? Дома проблемы? — спросил он, присаживаясь на скамью.
Паша уставился в пол. Губа дрожала, но он сжал челюсти. Стыд жёг сильнее, чем побои. Как признаться, что тебя, взрослого парня, пинает пьяный сожитель сестры?
— Просто упал, — буркнул он.
Глеб Маркович зацыкал. Он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, и Паша увидел край шрама, уходящего под ключицу.
— Ты не думай, что танцы — это только для нежных. Я ведь тоже не всегда в лосинах прыгал. В своё время я в Афгане три года выживал. В горах людей море положил, крови навидался столько, что тебе и в страшном сне не приснится. Думал, после такого только водку пить да в землю ложиться.
Он замолчал, глядя в окно на городские крыши.
— А потом понял: танец — это тоже бой. Только здесь ты воюешь не с врагом, а с самим собой, со своей слабостью и болью. Не стесняйся того, что ты делаешь, Паша. Те, кто тебя бьют, просто боятся, что ты станешь свободным. Твои синяки сойдут, а талант останется. Ты не смей сдаваться. Если дома совсем туго — скажи. Мы здесь своих не бросаем.
Паша поднял глаза. Впервые за долгое время кто-то смотрел на него не как на грязь, а как на равного.
— Я справлюсь, — тихо, но твёрдо сказал он. — Я к репетиции здоровый приду.
— Приходи, — кивнул Глеб Маркович. — Будем ставить финал. Там прыжок сложный, готовься.
********************
До генеральной репетиции оставалась всего неделя. Паша жил этим днём, считая часы до выхода на сцену. В кафе «Заря» он так же усердно махал шваброй, стараясь не тревожить ноющие рёбра. Аня изредка подмигивала ему с кухни, подкладывая в тарелку кусок мяса побольше.
В обеденный перерыв, когда зал был набит хмурыми рабочими, в дверях возник Стас. Он был в своём неизменном мятом пиджаке, наглый и пахнущий перегаром с самого утра. Увидев Пашу, он вальяжно уселся за крайний стол и поманил его пальцем.
— Слышь, артист, иди сюда. Разговор есть, — пробасил он так, что люди обернулись.
Паша нехотя подошёл, сжимая в руке ветошь.
— Чего тебе, Стас? Я на работе.
— Да я вот чё пришёл... Олька всё плачет, мол, брата родного присторить надо. Ладно, проехали. Я те дело принёс. У нас на лесопилке место есть, грузчиком пойдёшь. Деньги живые, не то что за эти полы. Станешь мужиком наконец, а не этой... — он запнулся, подбирая слово пообиднее.
В этот момент Стас заметил сумку Паши, которая стояла под вешалкой. Из незастёгнутой молнии предательски выбилась чёрная эластичная ткань — сценическое трико для репетиции. Глаза Стаса налились кровью.
— Это чё? Опять эти бабские тряпки? — он резко дёрнул сумку на себя, вываливая содержимое прямо на грязный пол. — Я те чё сказал?! Ты позоришь нас, гнида!
Стас вскочил и с размаху ударил Пашу по лицу. Парень отлетел к стойке, сбивая подносы. Поварихи на кухне завизжали, Аня бросилась к дверям, но Стас уже замахнулся для второго удара, выкрикивая грязные ругательства на весь зал.
И тут случилось то, чего никто не ожидал.
Длинный, костлявый Костя, который только что медленно протирал очки, вдруг преобразился. Он не стал кричать или звать полицию. Он просто шагнул вперёд, перегородив дорогу Стасу. Его длинные руки, похожие на рычаги, железной хваткой впились в плечи обидчика.
— Уходи, — тихо и очень медленно произнёс Костя. Его глаза за толстыми линзами смотрели холодно и твёрдо.
— Ты кто такой, очкарик?! — взревел Стас, пытаясь вырваться.
Но Костя, несмотря на свою худобу, обладал странной, тягучей силой. Он просто развернул Стаса к выходу и, как мешок с опилками, потащил его к дверям. Стас брыкался, орал, но Костя неумолимо двигал его вперёд, пока не вышвырнул на крыльцо, прямо в тающий снег.
— Здесь едят люди. А ты … — так же медленно добавил Костя и закрыл дверь на засов.
В зале повисла тишина. Паша сидел на полу, прижимая ладонь к разбитой губе. Аня подбежала к нему, помогая собрать вещи. Она аккуратно сложила трико обратно в сумку и шепнула:
— Не слушай его. Ты завтра на репетицию пойдёшь. И надо смотри ка наш Костик чего могёт… спасибо тебе Костя.. слышишь?.
Костя лишь моргнул, вернулся за стойку и снова начал медленно, по одному, протирать стаканы, словно ничего не произошло.
***********************
Вечер за окном был слякотным и серым. Паша вернулся из города тише воды, надеясь проскользнуть в свою каморку, но в кухне уже горел тусклый свет. За столом сидели двое: Стас в своей вечно грязной рубахе и Ольга. Сестра скалилась, подпирая щёку рукой, её глаза поблёскивали от пойла.
— О, гляди, прима припёрлась, — Ольга закурила. — Чё ты как крыса по углам жмёшься? Зайди, со старшими посиди.
Стас с грохотом отодвинул табурет. На столе стояла мутная бутылка водки и пара гранёных стаканов.
— Садись, артист, — Стас налил в стакан до краёв и толкнул его к Паше. — Пей. За знакомство, так сказать. На работу тебя звал, а ты нос воротишь. Уважь мужика.
— Не хочу я, Стас. Спасибо, — Паша стоял у порога, не снимая куртки. Его трясло от одного запаха этой комнаты.
— Ой, глядите, какой брезгливый! — Ольга зашлась хриплым смехом. — Ты ему, Стасик, в стакан не водку лей, а чё послаще. В их заднеприводном кружке, поди, другие напитки в моде. Чё вы там ещё в своих лосинах друг другу в рот суёте, а, Пашенька?
Стас оскалился, его кулак тяжело лёг на стол.
— Пей, я сказал. Не беси меня.
Паша взял стакан. Руки были ледяными с мокрыми ладонями от волнения, но взгляд он не отвёл. Выпил залпом, обжигая горло злой горечью. Слёзы выступили на глазах, но он сдержался.
— Ну как? Хорошая водка? — Стас довольно крякнул.
— Не знаю, — выдохнул Паша, вытирая рот рукавом. — Первый раз пробовал.
— И как оно? Ништяк? — Стас подался вперёд, обдавая его перегаром.
— Гавно, — чётко произнёс Паша. — Полное гавно. Как и вся ваша жизнь.
В кухне повисла мёртвая тишина. Ольга перестала смеяться, её лицо перекосило от злости. Стас медленно поднялся, его глаза налились кровью.
— Ого, дерзкий стал? — Стас шагнул к нему, задевая стол. — Ну раз ты у нас такой особенный, давай... Станцуй. Покажи, на что ты годен. Чё ты там с мальчишками своими делаешь? Давай, крути задом, я поржать хочу! Музыку вон врубай на своём телефоне!
Паша дрожащими пальцами достал телефон. Экран треснутый, но аппарат подчинился. В тишине избы зазвучал ритмичный, ломаный бит современной музыки. Это звучало дико среди этих бревенчатых стен и вони. Паша смотрел не на Стаса, он смотрел на пустую бутылку, что стояла прямо перед ним.
— Ну! Чё встал?! Пляши, сука! — взревел Стас.
Паша медленно протянул руку к бутылке. Пальцы сомкнулись на холодном горлышке. В одно мгновение мир для него замер. Грохот разбитого стекла о край стола заглушил музыку.
Паша не танцевал. Он бросился вперёд, как сжатая пружина. «Розочка» вошла в шею Стаса с первого раза. Тот даже не успел вскрикнуть — только захрипел, когда Паша начал всаживать острые края стекла снова и снова. Десять ударов. Ритмично, точно в такт музыке, бьющей из телефона. Кровь фонтаном ударила в лицо парня, заливая его чёрную куртку и светлые волосы.
— Чё ты наделал, идиот! — закричала Ольга, вскакивая с места. — Ты его убил! Урод!
Она бросилась на брата сзади , вцепившись ногтями в его лицо. Паша развернулся. Острый край стекла провёл по её горлу так же легко, как смычок по струне в мелодии орущей из телеофна. Ольга рухнула рядом со своим любовником, хватая ртом воздух и заливая пол кровавым красным.
Музыка продолжала играть. Паша стоял посреди комнаты, весь в липкой, тёплой крови. Его тело начало двигаться. Он изгибался, переступал через трупы, делая те самые плавные движения, которым его учил Глеб Маркович. Это был самый страшный и самый красивый танец в его жизни. Он кружился в кровавых лужах, и тени на бревенчатых стенах извивались вместе с ним, пока музыка не оборвалась вместе с последним вздохом его сестры.
ВЫБИРАЙ КАЧЕСТВО, А НЕ СУРРОГАТ
Интернет забит безликим контентом, но здесь территория настоящего авторского стиля. ПОДПИШИСЬ НА ПРЕМИУМ ДЗЕН. СЛУШАЙ И ЧИТАЙ МОИ РАССКАЗЫ БЕЗ РЕКЛАМЫ. В ПРЕМИУМЕ — ВСЁ САМОЕ <<< ЖМИ СЮДА
ПОДДЕРЖАТЬ: карта =) 2202200395072034 сбер. Наталья Л. или т-банк по номеру +7 937 981 2897 Александра Анатольевна