Версия Анны
— Опять переставила, — сказала я вслух. Никому. Просто так.
Сковородка стояла не там, где я её оставила. Я всегда ставлю её на правую конфорку. Всегда. Три года подряд. А сейчас она на левой. Потому что Валентина Петровна вчера заходила. Потому что у неё есть ключи.
Три года. Тысяча и восемьдесят дней. Я живу с чужой тёткой в своей собственной квартире.
Двушка на Юго-Западной. Моя. Я получила её от бабушки за два года до встречи с Ильёй. Оформлена на меня. Налог плачу я. И три года назад, когда свекровь решила, что ей «тяжело одной» после размена, я сказала: «Нет».
Илья сказал: «Мама будет приходить помогать».
Помогать. Чем? Переставляет мои кастрюли. Моет полы, после которых я перемываю. Готовит борщ, который никто не ест, потому что я уже приготовила. Сидит на моём диване и смотрит мои сериалы.
Пять раз в неделю. Я считала. Пять дней из семи она здесь. Умножьте сами: пять раз в неделю, пятьдесят две недели, три года. Семьсот восемьдесят визитов. Я не могу в трусах пройти по собственной квартире.
Триста двадцать тысяч рублей за три года я отдала на её «лекарства». Она покупает по три упаковки, потому что «вдруг подорожает». Илья говорит: «Ну мама же». Мама. У которой есть своя квартира. В десяти минутах ходьбы. С работающим лифтом.
Я открыла холодильник. Достала мясо. Сегодня ужин. Илья сказал: «Позовём маму, Света с Сергеем придут». Света — наша соседка. Смотрит на меня с жалостью. Эту жалость я ненавижу почти так же, как эти визиты.
Зазвонил телефон. Экран загорелся.
Валентина Петровна.
— Аннушка, привет. Ты на ужин что готовишь? Я пирог испекла. Илья сказал, вы мясо купили, я приду пораньше, помогу.
— Не надо, я сама.
— Ну что ты, тебе же тяжело. Я сама открою, у меня ключи есть.
У неё есть ключи. Три года я просила Илью забрать их. Он говорил: «Мама обидится». Она обижается на всё — что я не ем её борщ, что не зову в кино, что закрываю дверь в спальню.
— Я справлюсь, — сказала я и сбросила.
Руки сжались. Пальцы побелели. Я посмотрела на сковородку на левой конфорке. Переставила обратно. На правую. Взяла ручку. Отпустила.
Первые полгода я думала: ну зайдёт, выйдет. Потом поняла — она не выходит. Она сидит. Пьёт чай. Смотрит телевизор. Илья с ней разговаривает. Я — на кухне. Хозяйка. В собственной квартире. Одна на кухне.
Я резала мясо, когда услышала звук ключа в замке.
Сердце не упало — оно ухнуло куда-то вниз. Физически. Так бывает, когда ждёшь удара и всё равно пропускаешь. Она обещала прийти пораньше, я думала — к трём. Сейчас час дня.
— Аннушка, я пришла! — раздалось из коридора.
Я вытерла руки. Вышла.
Валентина Петровна стояла в прихожей, снимала пальто. Старое пальто, которое она носит лет десять. Идеальный маникюр. Смотрит сверху вниз, хотя мы одного роста.
— Что, мясо режешь? Я помогу.
— Я сказала, не надо.
— Ну что ты, доченька. Я знаю, как Илья любит. Он у меня привередливый. Ты солишь?
— Солю.
— А он не любит пересоленное. Ты положи вот сюда, — она прошла на кухню и открыла мой шкафчик. — Я тебе специи принесла. В прошлый раз видела, у тебя почти нет.
Я посмотрела на шкафчик. Я знаю, что у меня там. У меня всё есть.
— У меня есть специи.
— Ну вот, теперь будет больше. И ключи я свои оставлю, а то потеряю ещё. В прошлый раз полчаса искала.
Она положила пакет на стол. На мой стол. Туда, где стоит моя сковородка. На правой конфорке.
— Поставьте в другое место, пожалуйста. Я готовлю.
— Ой, да что ты нервничаешь? Иди отдохни. Я всё сделаю.
Она уже открывала холодильник. Доставала моё мясо. Моё. Я специально утром сходила в магазин, взяла вырезку. Две тысячи рублей. Для Светы и Сергея.
— Я сама, — сказала я и перехватила пакет.
Валентина Петровна посмотрела. Взгляд холодный, оценивающий. Как у врача, который уже поставил диагноз.
— Ну смотри, доченька. Я же помочь хотела.
— Спасибо. Я справлюсь.
Она села за стол. Взяла телефон. Я знала — сейчас позвонит Илье. Скажет: «Твоя жена меня выгоняет». Я слышала это сто раз. Ровно сто. Я считала. Каждый раз, когда я говорила «нет», она набирала сына.
Я повернулась к плите. Начала резать лук. Руки дрожали.
— Ты, кстати, Свету звала? — спросила она.
— Да.
— Хорошая девочка. Жалко, что с Сергеем никак не поженятся. А ты смотри, Илью не обижай. Он у меня хороший.
— Я не обижаю.
— Ну-ну. Он мне вчера звонил, говорит, устаёт на работе. А ты ему ужин горячий делаешь?
— Делаю.
— Он вчера поздно ел. В десять часов. Я знаю, он говорил.
Я замерла.
Потому что вчера я ждала его к семи. Он пришёл в девять. Сказал, что заезжал к матери, помогал с телевизором. Я разогревала ужин два раза. Два раза ставила в микроволновку, стояла рядом, ждала.
— Я разогрела.
— Разогретое вредно, Анна. Ты же жена, должна следить. У Ильи с детства с желудком проблемы.
Я сжала нож. Лук резался плохо. В глазах защипало. То ли от лука, то ли нет — я уже не понимала разницы.
— Валентина Петровна, я знаю, что у моего мужа с желудком.
— Ну вот и хорошо. А то я волнуюсь.
Она замолчала. Я слышала, как она набирает номер. Илья.
— Сынок, привет. Я у вас. Да, помогаю. Анна готовит. Нет, не выгоняет, что ты. Мы с ней нормально. Ты к восьми? Приходи. Я пирог испекла.
Я слушала её голос. Ровный. Спокойный. Как будто она здесь хозяйка.
Я посмотрела на свои руки. Пальцы в луке. Ногти обкусаны. Я перестала делать маникюр год назад. Сначала из-за денег, потом — потому что перестала хотеть. Зачем красить ногти, если некому смотреть. Мой муж смотрит на мать.
Триста двадцать тысяч за три года. Каждый поход в аптеку. Каждый раз, когда она говорила: «Аннушка, купи мне, я потом отдам». Не отдала ни копейки. Илья говорит: «Ну мама же». А я молчу, потому что каждый раз, когда я начинаю, он смотрит на меня так, будто я что-то требую от больного ребёнка.
Я дорезала лук. Поставила сковородку на огонь. Правую конфорку.
Валентина Петровна посмотрела на меня. Ничего не сказала.
К шести всё было готово.
Мясо томилось в духовке. Салат стоял в холодильнике. Стол накрыт. Света с Сергеем должны прийти в семь. Илья обещал к восьми. Валентина Петровна сидела в зале, смотрела телевизор. Пять часов.
Я вышла проверить стол.
Она сидела на моём диване. Ноги поджала под себя. Пульт в руках. На журнальном столике — её очки, её телефон, её пирог. Пирог на моей тарелке. Которую я купила в прошлом году в Икее. Она не спросила.
— Валентина Петровна, уберите пирог на кухню. Я ставлю салат.
— Да пусть стоит. Красиво же.
— Там нет места.
Она посмотрела на меня. Взгляд долгий. Я поняла: сейчас будет скандал.
— Анна, ты чего? Я же помочь хотела.
— Я ценю. Но уберите пирог, пожалуйста.
— Ты меня выгоняешь?
— Я прошу убрать пирог.
Она встала. Взяла пирог. Пошла на кухню. Я слышала, как открылся холодильник, как закрылся.
Вернулась. Села. Взяла телефон.
Я пошла на кухню. Открыла холодильник. Пирог стоял на моей полке, рядом с мясом. Я переставила его на нижнюю. Молча.
Света с Сергеем пришли ровно в семь.
— Привет! — сказала Света. — Ой, пирогами пахнет.
— Проходите.
Она вошла. Увидела Валентину Петровну в зале. Улыбка стала натянутой, как новая перчатка.
— Валентина Петровна, здравствуйте.
— Здравствуй, Светочка. Проходи, садись. Я пирог испекла.
На кухне Света помогала мне с салатом. Голос тихий:
— Ты как?
— Нормально.
— Она опять здесь?
— Она всегда здесь.
Света вздохнула.
— Анна, может, не надо?
— Что не надо?
— Ужин. С ней.
— А что делать? Илья просил.
— Ты всегда делаешь, что Илья просит.
Я посмотрела на неё.
— А ты что делаешь, когда Сергей просит?
— Сергей не просит, чтобы я терпела его мать у себя на кухне.
Пауза.
— Прости, — сказала Света. — Не хотела.
— Ты права, — ответила я.
Я поставила хлеб на стол. Взяла вино. Налила себе полный бокал.
Илья пришёл в половине восьмого.
Я слышала, как открылась дверь. «Мама, привет». — «Сынок, я соскучилась».
Он вошёл в зал, увидел меня.
— Привет. Красиво выглядишь.
— Привет.
— Мясо готово?
— Готово.
Он сел рядом с матерью. Я осталась в дверях.
Мы ели. Говорили о погоде, о работе, о том, что Света с Сергеем думают купить машину. Обычный вечер. Почти.
Потом Валентина Петровна посмотрела на мясо.
— Почему сухое?
Я замерла с вилкой в руке.
— Нормальное мясо, — сказал Илья.
— Нет, сухое. Ты, наверное, передержала, Анна. Я бы сделала иначе.
— Мам, всё нормально.
— Я же говорю: помочь хотела. А она не дала.
Света опустила глаза. Сергей заерзал.
— Валентина Петровна, — сказала я ровно. — Мясо вкусное.
— Ну если тебе нравится. Илья, ты ешь?
— Ем, мам.
— А почему мало? Не голодный?
— Голодный.
— Тогда ешь. А то жена старается, а ты не ешь.
Я положила вилку.
— Валентина Петровна. Давайте есть спокойно.
— Я спокойно. Это ты нервничаешь. Я же помочь хочу, а ты отказываешься.
— Я не отказываюсь.
— Отказываешься. Илья, ты видишь?
— Мам, — сказал Илья. — Давай не сейчас.
— А когда? Я прихожу, помогаю, готовлю, а она меня выгоняет. Пирог испекла — она его в холодильник спрятала. Специи принесла — выбросит небось.
— Я не прятала. Я убрала, чтобы поставить салат.
— Ты всегда всё по-своему.
Я встала.
— Анна, — сказал Илья.
Но я уже говорила. Не кричала — говорила. Спокойно. И от этого спокойствия у самой было страшно.
— Три года. Три года я живу с чужой тёткой в своей квартире. Пять раз в неделю — семьсот восемьдесят визитов за три года. Сто раз она звонила Илье и говорила, что я её выгоняю. Триста двадцать тысяч рублей я отдала на лекарства, которые покупают по три упаковки «про запас».
— Анна! — Илья встал.
— Нет. Ты послушай. Я в своей квартире жить нормально не могу, потому что у твоей мамы есть ключи. Три года я просила их забрать.
Валентина Петровна побелела.
— Я, — начала она.
— Вы, — я повернулась к ней. — Вы перестали быть гостьей три года назад. У вас есть своя квартира. Но вы здесь.
— Анна, прекрати, — сказал Илья.
— Я не прекращу. Сегодня. При людях. Я хочу, чтобы все слышали. Потому что три года молчала — и что изменилось?
Света смотрела на меня не с ужасом — с чем-то другим. С облегчением. Как будто я сказала то, о чём она давно думала.
— Ты пьяна, — сказал Илья.
— Я трезва. Я просто сказала правду.
Валентина Петровна встала.
— Значит, так, — сказала она. — Я здесь чужая? Я, которая ремонт делала? Четыреста тысяч дала? Я...
— Я их верну, — я перебила. — До копейки. Но ключи. Отдайте ключи.
— Илья! — она повернулась к сыну. — Ты слышишь?
— Слышу.
— Что молчишь?
Илья смотрел на меня. Потом на мать. Потом на стол. Долго.
— Я, — сказал он. — Наверное, уйду.
— Куда?
— К маме. Раз ты так.
Я замерла.
— Ты серьёзно?
Он не ответил. Взял мать за руку.
— Пошли, мам.
Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Я стояла посреди зала, держась за спинку стула, потому что ноги не держали. Пальцы белые. В ушах — тишина, которая громче любого крика.
— Анна, — Света подошла ко мне. — Ты как?
Я посмотрела на стол. Недоеденное мясо. Вино. Стаканы с чужими следами.
Я села на диван. Там, где только что сидела Валентина Петровна. Диван был тёплый.
— Я не знаю, — сказала я. — Совсем не знаю.
Света обняла меня за плечи. Сергей тихо убирал тарелки.
Я посмотрела на дверь. Пусто.
Он ушёл. С ней.
Версия мужа уже доступна по ссылке ниже