Глава 16. Чайная церемония для тех, кто стал стенами.
Утро на Альционе-9 началось с того, что дождь прекратился. Впервые за триста лет. Император выглянул в окно, не поверил своим глазам, протёр их, выглянул снова.
— Небо чистое, — сказал он. — Этого не может быть.
— Может, — ответила Люку, которая уже сидела за столом и разливала чай. — Мама перестала грустить. Папа вернулся. Дочь-облако парит над дворцом. Какая тут грусть?
Она кивнула в окно. Там, над самой высокой башней, висела Лия-Сахарный-Куст, переливаясь всеми оттенками лилового, и маленькие искры падали с неё, как звёздный дождь. Внизу, на площади, собрались придворные. Они никогда не видели ничего подобного и не знали, то ли молиться, то ли звать стражу.
— Пусть смотрят, — сказала Люку. — Это лучше любого представления.
За столом сидели все: император (который наконец подстриг бороду и выглядел лет на пятьсот моложе), Читатель (держащий на коленях книгу, которую написал сам — о своём возвращении), Элия (в новом платье, сшитом из стеклянных нитей), пятеро бывших создателей (Сад, Два Света, Корень, Родник и Мост — они смотрели на солнечный свет, как дети), биороботы (Интеграл получил задание накрыть на стол и справился блестяще), Серебряный Хвост (в форме шара, но с одним глазом, который он выпустил наружу, чтобы лучше видеть), и фикус. Феликс стоял в центре стола, и его листья слегка светились — он явно был доволен.
— Сегодня особенный день, — сказала Люку, поднимая чашку. — Сегодня мы пьём чай в честь тех, кто стал стенами.
— Это о маме? — спросила Лия-облако, спускаясь ниже, чтобы тоже участвовать.
— О твоей маме. И о всех, кто ждал. О тех, кто не ушёл, а остался. В камне, в дереве, в дожде, в чайном листе. О тех, кто превратился в дом, чтобы мы могли вернуться.
Она отпила глоток. Чай был горячим, крепким, с тройной порцией бергамота — по рецепту Эллы, который император нашёл в старых свитках.
— Расскажи о ней, — попросила Люку у отца. — Я ничего не помню. Я была слишком маленькой, когда она умерла.
Император поставил чашку. Посмотрел в окно, где сияло чистое небо, и начал рассказывать.
— Она была красивой, — сказал он. — Не той красотой, которую рисуют на портретах. Другой. Она смеялась так, что трескались стены. И плакала так, что шёл дождь. Она говорила, что чувствует всё — каждую боль, каждую радость, каждую пылинку во Вселенной. И когда она умерла, я думал, что мир рухнет. Но мир не рухнул. Он просто стал серым. И шёл дождь. Триста лет.
— Она не умерла, — сказал Читатель тихо. — Она стала стенами. Она стала дождём. Она стала этим чаем. Вкус бергамота — это она.
— Ты прав, — кивнул император. — Я понял это только сегодня. Когда дождь прекратился. Она перестала плакать, потому что ты вернулся, — он посмотрел на Читателя. — Она ждала не меня. Она ждала тебя. Все эти триста лет дождя — это были не мои слёзы. Это были её. Потому что она знала, что ты придёшь. И боялась, что не узнает.
— Узнала, — сказал Читатель. — Стены зазвенели, когда я прикоснулся к ним. Она помнит. Она помнит всё.
Сад, самый старый из создателей, отставил чашку и заговорил. Его голос был тихим, но в этой тишине его слышали все.
— Мы тоже ждали, — сказал он. — Восемь миллионов лет. Мы не знали, кого именно. Но когда пришла Люку, мы поняли: это то, ради чего мы существовали. Не чтобы наблюдать. Не чтобы фиксировать. А чтобы однажды сесть за один стол и выпить чай.
— И чтобы получить имена, — добавил Два Света, глядя на свои разноцветные глаза. — Без имени мы были функциями. С именем мы стали людьми.
— Не совсем людьми, — улыбнулась Элия. — Но чем-то очень похожим. С чувствами. С прошлым. С желанием пить чай по утрам.
— А что мы будем делать теперь? — спросил Корень, самый маленький и сморщенный. — У нас нет работы. Мы не нужны как смотрители. Мы просто… свободны.
— Свобода — это не отсутствие работы, — ответила Люку. — Свобода — это возможность выбирать, что делать. Хотите — оставайтесь здесь, на Альционе-9. Хотите — летите с нами. Хотите — постройте свой мир. Или не постройте. Просто пейте чай. И смотрите на звёзды. Иногда это важнее, чем всё остальное.
— Я останусь здесь, — сказал Мост. — Я хочу узнать этих людей. Их историю. Их боль. Их радость. Я хочу соединять то, что разорвано. Как мост.
— Я с тобой, — сказал Родник. — Кто-то же должен плакать, когда нужно тесто для пирожных.
— А я полечу, — сказал Сад. — Я слишком долго сидел на месте. Хочу посмотреть, что выросло без меня.
— Я тоже полечу, — сказал Два Света. — Моими глазами нужно смотреть на новые миры. Один увидит, что есть. Другой — что могло бы быть.
— А я, — сказал Корень, — я, наверное, останусь. Я слишком глубоко врос в эту землю. Но вы прилетайте. Я буду ждать. И поливать фикус, когда вас не будет.
Феликс качнулся. Ему явно нравилась идея иметь личного садовника.
Читатель поднялся. Он всё ещё держал в руках книгу — ту, которую написал сам. О пустоте, о времени, о возвращении.
— Я хочу прочитать вам кое-что, — сказал он. — Это конец моей истории. И начало вашей.
Он открыл книгу на последней странице и прочитал вслух:
— «Они сидели за столом, и чай стыл, но никто не торопился. Потому что время — это не то, что уходит. Время — это то, что остаётся. В каждом глотке. В каждом имени. В каждом абсурдном, нелогичном, прекрасном поступке. Принцесса Люку не спасла мир. Она не победила зло. Она не нашла сокровищ. Она просто села и выпила чай с теми, кто забыл, как это делается. И мир изменился. Не потому, что она была сильной. А потому, что она была настоящей».
Он закрыл книгу.
— Конец, — сказал он.
— Нет, — ответила Люку. — Не конец. Начало. Книга кончается, а жизнь — нет.
Она взяла чайник и разлила чай по новой. Горячий, крепкий, с бергамотом.
— За тех, кто стал стенами, — сказала она.
— За тех, кто стал стенами, — ответили все.
И стены — древние, тёплые, живые — зазвенели в ответ. Тихо. Нежно. Как голос женщины, которая наконец-то перестала ждать, потому что дождалась.
За окном взошло солнце. Первое солнце за триста лет.
Альциона-9 улыбалась.
Конец шестнадцатой главы.
Глава 17. Тот, кто остался, и те, кто улетает.
Решение улетать далось нелегко. Не потому, что Люку не хотелось — она обожала новые приключения, — а потому, что впервые за долгое время у неё появился дом. Настоящий. С отцом, который больше не прятал чувства за бородой. С тётушкой Гретой, которая примчалась во дворец, как только узнала о возвращении племянницы, и устроила такой скандал, что стены задрожали («Ты что, не могла прислать весточку? Астероиды, говоришь? А головой думать? А фикус твой что, не умеет передавать сигналы?»). С комнатой, где всё осталось по-прежнему — кровать, балдахин, сто тридцать семь плюшевых фикусов на полках (троюродная бабушка коллекционировала).
— Я не хочу улетать, — сказала Люку, сидя на подоконнике и глядя, как «Абсурд» стоит на площади, окружённый любопытными придворными. — Но и оставаться не хочу. Я хочу быть везде. И нигде. Я хочу пить чай в разных концах галактики и знать, что меня ждут.
— Так и делай, — сказал император, который вошёл без стука — привилегия отца. — Улетай. Возвращайся. Улетай снова. Двери дворца всегда открыты. Даже когда я сердит. А я буду сердит часто. Для порядка.
— Для порядка? — усмехнулась Люку.
— Для видимости. Император не может всё время улыбаться. У народа сложится неверное впечатление о серьёзности власти.
— Ты просто старый ворчун.
— Я твой старый ворчун. Это разные вещи.
Он сел рядом. Положил руку ей на плечо. И они долго молчали, глядя, как солнце — новое, только что родившееся после трёхсот лет дождя — поднимается над башнями.
— Ты похожа на неё, — сказал он наконец. — На Эллу. Так же смотришь на горизонт. Будто там что-то есть. Чего нет здесь.
— Здесь есть ты, — ответила Люку.
— И этого мало. Я знаю. Я всегда знал. Ты рождена для большего, чем этот дворец. Ты рождена для абсурда. Для чаепитий с червями. Для полётов на кораблях, которые не должны летать. Иди. И возвращайся. Я буду ждать.
— Опять ждать?
— А что мне ещё делать? Я император. Моя работа — ждать. И подписывать указы. И иногда стричь бороду.
Они рассмеялись. Оба. Впервые за много лет.
Сборы заняли не больше часа. У Люку не было вещей — только фикус, диадема и новый термос, который подарила тётушка Грета («Чтобы чай не стыл, даже в пустоте»).
— Возьми это, — сказала тётушка, сунув ей в руку маленький, завёрнутый в бархат предмет. — Откроешь, когда будет очень плохо. Или очень хорошо. В общем, когда почувствуешь, что пришло время.
— Что это?
— Сюрприз, — тётушка Грета подмигнула. — Я в твоём возрасте обожала сюрпризы. А теперь обожаю, чтобы их дарили мне. Но ты даришь, когда вернёшься. С пирожными. И с историями.
— С историями — обещаю.
Они обнялись. Крепко. По-родственному.
На площади собрались провожать. Черви — те, что оставались на Альционе-9 (несколько молодых, любопытных, решили попробовать жизнь при дворе) — выстроились в две шеренги. Биороботы, которых император назначил новой дворцовой стражей, сияли синими глазами. Придворные астрологи трубили в трубы — правда, нестройно, потому что никто не репетировал. Элия держала на руках новую карту звёздного неба — с дырами, которые вели в пустоту, и с пометками «здесь был чай».
— Мы вернёмся, — сказала Люку, поднимаясь на борт «Абсурда». — Через месяц. Или через год. Или через восемь миллионов лет. Но мы вернёмся.
— Будем ждать, — сказал император.
— Не скучайте, — сказала тётушка Грета.
— Не обещаем, — сказали черви.
«Абсурд» взлетел. Стеклянные крылья зазвенели, Серебряный Хвост затянул свою басовитую песню, Сахарный Куст выпустил фонтан искр, а фикус засветился зелёным — прощальным, тёплым, немного грустным.
Внизу, на площади, император махал рукой. Тётушка Грета сморкалась в кружевной платок. Черви извивались в прощальном танце. А стены дворца — древние, живые, пахнущие бергамотом — тихо звенели.
«Возвращайся, — шептал их звон. — Возвращайся, дочка. Мы будем ждать. Всегда».
Люку отвернулась от иллюминатора. Не потому, что боялась заплакать. А потому, что впереди был горизонт. Новый. Бесконечный. Полный абсурда.
— Куда теперь? — спросил Интеграл, усаживаясь за штурвал.
— Туда, где нас не ждут, — ответила Люку. — Туда, где нужен чай. И фикус. И принцесса, которая не умеет бояться.
— Это большое место, — заметил Два Света. — Моими глазами — огромное. А вторыми — бесконечное.
— Значит, нам хватит приключений на всех, — улыбнулась Люку.
Она налила чай. Разлила по чашкам — старым, стеклянным, которые помнили планету М-67 и пустоту, и дыру, и возвращение.
— За тех, кто остался, — сказала она.
— За тех, кто остался, — ответили все.
— И за тех, кто улетает.
— И за тех, кто улетает.
Чай был горячим. Крепким. С нотками бергамота и чего-то ещё — нового, неизведанного, похожего на горизонт.
«Абсурд» летел вперёд. Сквозь звёзды. Сквозь время. Сквозь историю, которая только начиналась.
А где-то там, впереди, в самой большой дыре реальности, их уже ждали. Те, кто никогда не пил чай. Те, кто не верил в абсурд. Те, кому предстояло удивиться.
— Интересно, — сказала Люку, глядя на бесконечность, — какой вкус у чая на краю Вселенной?
— Узнаем, — ответил фикус.
И все замолчали. Потому что молчание — это тоже чай. Самый главный. Тот, который пьют без слов.
Конец семнадцатой главы.
Продолжение тут 👇
Подписывайтесь, чтобы не пропустить продолжение ПОДПИСАТЬСЯ