Она не спала в ту ночь, когда он пришёл.
Вейна услышала его за тридцать шагов до шатра — не ногами, не ушами, а чем-то другим, что жило теперь глубоко внутри, там, где росла новая жизнь. Это чутьё обострилось за месяцы плена, превратилось в звериный нюх на опасность и надежду.
Она лежала на краю лежанки, притворяясь спящей, и слушала, как замирают сердца двух стражников — одно за другим, коротко.. Потом скрипнул полог. Потом шаги — осторожные, крадущиеся, но такие родные, что у неё перехватило дыхание.
Добромир.
Она узнала бы его походку среди тысячи. Тяжеловатую поступь воина, который привык к доспехам, но сейчас старается ступать легко. Она лежала и не открывала глаза, потому что боялась — если откроет, заплачет. А плакать было нельзя. Если она заплачет сейчас, то не сможет сделать то, что должна.
Она чувствовала его взгляд — горячий, как уголь, прошедший по её лицу, шее, рукам. Он смотрел на неё так, будто хотел запомнить навсегда — или проститься.
«Уходи, — мысленно крикнула она. — Уходи сейчас, пока я не сорвалась. Пока не бросилась тебе на шею. Пока не разрушила всё, что строила столько месяцев».
Но он не уходил. Он стоял над ней с мечом в руке, и она чувствовала, как дрожит его рука.
Тогда она открыла глаза.
Он изменился. Сильно. Исхудал, оброс бородой, под глазами залегли чёрные тени — следы долгой дороги, долгой боли. Но глаза остались теми же — серыми, глубокими, с той безумной искрой, из-за которой она когда-то и полюбила его.
— Ты пришёл, — прошептала она.
— Я обещал, — ответил он.
Круглый заворочался рядом, и Вейна замерла. Вождь спал тяжело, с присвистом, и рука его лежала на её ноге — собственническим, тяжёлым жестом. Ей хотелось стряхнуть её, как дохлую змею, но она заставила себя лежать смирно.
— Я за тобой, — сказал Добромир. — Уходим. Сейчас.
Она села. Медленно, осторожно.. Добромир смотрел на её округлившийся живот, и в его глазах она прочитала всё: боль, ревность, надежду, отчаяние.
— Это его? — спросил он. Голос его сел.
— Его, — ответила Вейна.
Она солгала. И солгала намеренно.
Ребёнок, которого она носила под сердцем, был не от Круглого. Он был от Добромира — зачат за две недели до набега, в ту самую последнюю ночь, когда они лежали на сеновале и считали звёзды, и он шептал ей: «Я вернусь. Жди меня». Она ждала. Но,а потом набег, и пожар, и плен, и Круглый, который взял её силой на третью ночь.
Когда она поняла, что беременна — через месяц после плена, — она не знала, чей это ребёнок. Сроки совпадали: и от Добромира могло быть, и от Круглого. Она молилась всем богам, которых помнила с детства, чтобы это был ребёнок Добромира. Чтобы внутри неё росла не кровь врага, а продолжение того, кого она любила.
Но если бы она сказала Добромиру правду,он бы не ушёл. Он бы остался. Он бы забрал её силой, и они бы бежали, и где-то в лесу, в холоде и голоде, она родила бы этого ребёнка. И всю жизнь Добромир смотрел бы на него и спрашивал себя: «Мой? Или его?»
Она не могла обречь его на эти сомнения. И себя — тоже.
Поэтому она солгала. Сказала: «Его». Чтобы Добромир ушёл. Чтобы он выжил. Чтобы он когда-нибудь — может быть, через годы — смог начать новую жизнь без этой тяжести.
Но была и другая причина. Та, о которой она не сказала никому.
***
В первую неделю плена Вейна хотела умереть.
Она лежала связанная у шатра Круглого, слушала, как её бывшие соседи кричат под пытками, и молила богов о быстрой смерти. Но боги не слушали. На третью ночь Круглый пришёл к ней — пьяный, тяжёлый, пахнущий кровью и вином. Он взял её силой, и она не кричала. Не потому, что смирилась. Потому что решила: если она закричит — он убьёт её. А если она умрёт, то никто не отомстит за отца, за сестёр, за сожжённое стойбище.
Она замолчала. И в этом молчании родился план.
Круглый оказался предсказуем. Он хотел покорности — она дала ему покорность. Хотел тишины — она молчала. Хотел, чтобы она смотрела на него с благодарностью — она научилась смотреть. Каждую ночь, лёжа рядом с ним, она представляла, как вонзает нож ему в горло. Представляла так ярко, что иногда пальцы сами начинали искать рукоять.
Но ножа не было. Был только страх и время.
Она ждала. Искала слабые места. Подслушивала разговоры. Запоминала, кто из воинов недоволен Круглым, кто пьёт слишком много, кто спит слишком крепко. Она строила карты мести в голове — потому что на бумаге писать не умела, да и негде было.
Через два месяца она поняла, что беременна. И в тот же день поняла, что ребёнок — не от Круглого. Она считала недели, прикидывала сроки. Если бы это был ребёнок Круглого, живот начал бы расти позже. Но он рос уже сейчас — быстро, упрямо, как росла сама Вейна, когда была маленькой и отец называл её «мой крепкий колосок».
Ребёнок Добромира. Точно. Она была в этом уверена. И эта уверенность придала ей сил.
Теперь у неё было две цели: убить Круглого и спасти ребёнка.
Она притворилась, что приняла свою участь. Перестала огрызаться, перестала плакать, научилась улыбаться той пустой, ничего не значащей улыбкой, которую Круглый принимал за покорность. Она даже начала учить их язык — гортанный, грубый, с шипящими звуками. Круглый радовался: «Моя жена умнеет». Он не знал, что каждое выученное слово — это нож, который она точила о своё терпение.
Она родила в конце зимы — в ту самую лютую стужу, когда волки подходили к самому лагерю и Круглый всю ночь не спал, проверяя караулы.
Роды были тяжёлыми.
Три дня она мучилась в шатре, пока женщины племени — чужие, равнодушные — помогали ей чем могли. Круглый не заходил. Он ждал снаружи, пил вино и хвастался воинам: «У меня родится сын. Я чувствую. Продолжатель рода».
На третью ночь родилась девочка.
Маленькая, сморщенная, с пушистыми рыжеватыми волосами — в мать. Она закричала громко, требовательно, и Вейна заплакала.... Не от боли — от облегчения. От того, что этот ребёнок был жив. И от того, что он был похож на неё, а не на Круглого.
Ни капли вражеской крови. Только её — и Добромира, хотя этого никто не должен был узнать.
— Дочь, — сказала повитуха, выходя к Круглому. — Здоровая.
Круглый помрачнел. Он хотел сына. Он ждал сына. Но, подумав, кивнул: — Дочь — тоже хорошо. Будет невестой для сына моего брата...
Он вошёл в шатёр, посмотрел на девочку, взял её на руки — неумело, грубо. Девочка заплакала. Круглый скривился:
— Крикливая. Вся в тебя.
— В меня, — тихо сказала Вейна. — Вся в меня.
Она смотрела, как он держит её дочь — дочь Добромира, — и впервые за всё время ей стало не страшно. Страх умер, вытесненный холодной, чистой яростью. Она больше не боялась умереть. Она боялась только одного: не успеть.
***
Она ждала ещё месяц.
Месяц, в который она кормила дочь грудью, улыбалась Круглому, делала вид, что привыкает к новой жизни. Она даже позволила ему назвать девочку — он дал ей кочевничье имя, короткое и гортанное: Алтын. Золотая. За цвет волос.
— Алтын, — повторяла Вейна, когда оставалась одна. — Ты не золотая. Ты — Надежда. Ты — Месть. Ты — Воля.
Она ждала подходящего момента.
И он наступил.
В ту ночь Круглый вернулся с пира. Он был пьян — сильнее обычного, потому что его воины уговорили его отметить рождение дочери (хотя он всё ещё хотел сына). Он ввалился в шатёр, споткнулся о порог, выругался по-своему, гортанному.
— Жена! — крикнул он. — Вина!
Вейна подала ему вино. Она всегда подавала сама — не доверяла слугам. Круглый пил, смотрел на неё мутными глазами, и в его взгляде была та тяжелая, собственническая похоть, которую она научилась терпеть.
— Иди ко мне, — сказал он, отставив пустую чашу.
Она пошла.
Она лежала с ним в ту ночь, как лежала уже сотню ночей до этого — покорно, молча, с закрытыми глазами. Но в этот раз, когда он уснул, она не стала отворачиваться к стене.
Она ждала.
Она знала, что нож лежит под подстилкой — там, где она спрятала его три дня назад. Маленький, острый, украденный у повара, который слишком много пил и слишком мало следил за своим хозяйством. Она выменяла его на молчание — не рассказала Круглому, что повар спал с его младшей женой. Повар отдал нож и даже не спросил зачем. Глупец.
Круглый захрапел — тяжело, с присвистом, как кузнечные мехи. Рука его, как всегда, лежала на её ноге. Вейна медленно, бесшумно выскользнула из-под этой руки. Села. Посмотрела на него.
Он был огромен. Даже во сне — грозный, страшный, похожий на медведя, которого никто не смеет потревожить. На шее — толстые складки, на виске — бьётся жилка. Лысая голова, серьга в ухе, тяжёлые, грубые черты лица, которые она ненавидела всем своим существом.
Она вытащила нож. Взяла его в правую руку — ту, что сильнее. Лезвие не блестело — она заранее обмазала его сажей.
«Отец, — мысленно сказала она. — Смотри. Я делаю это для тебя. Для мамы. Для сестёр. Для всех, кто лежит в братской могиле. И для него — для Добромира, которого я отослала прочь, потому что не хотела, чтобы он пачкал руки».
Она занесла нож.
Круглый вздохнул во сне — глубоко, ровно. Ничего не почувствовал.
Она ударила.
Не в горло — побоялась, что он успеет закричать. Не в глаз — кость могла остановить лезвие. Она ударила туда, куда ей советовал когда-то отец: «Если хочешь убить тихо, Вейна, бей под ухо, в шею, где сонная артерия. Кровь хлынет, но крика не будет. Только бульканье».
Нож вошёл легко — как в масло. Круглый дёрнулся — раз, другой. Глаза его распахнулись, мутные, непонимающие. Он открыл рот, но вместо крика оттуда хлынула кровь — тёплая, чёрная в темноте. Он попытался поднять руку, но рука не слушалась. Вторая — тоже.
Вейна смотрела ему в глаза. Не отворачивалась. Смотрела, как уходит жизнь из этого огромного, страшного тела, которое держало её в страхе много месяцев...
— Это за отца, — сказала она тихо. — Это за мать. Это за сестёр. Это за каждую ночь, когда ты брал меня силой. И это за Добромира — за то, что ты отнял у нас жизнь, которой могло бы быть больше.
Круглый прохрипел что-то — может быть, проклятие, может быть, молитву. Его глаза остекленели. Тело обмякло.
Всё.
Она сидела над ним, с ножом в руке, и смотрела, как кровь растекается по подстилке, впитывается в шкуры, становится чёрной. Руки её тряслись. Не от страха — от напряжения, которое наконец отпустило.
«Он мёртв, — подумала она. — Я сделала это. Я сделала это».
Но времени на радость не было.
Она вытерла нож о его же рубаху. Встала. Подошла к люльке, где спала Алтын — маленькая, тёплая, сжимающая крошечные кулачки. Девочка не проснулась — спала крепко, как умеют спать только младенцы, которым не снится ничего страшного.
Вейна завернула её в тёплую овчину, прижала к груди. Взяла заранее собранный узел — сушёное мясо, огниво, тёплые вещи, воду в кожаном бурдюке.
Она вышла из шатра.
Ночь была тёмной — луна спряталась за тучи. В лагере горели редкие костры, караульные клевали носами — мороз сделал своё дело, расслабил, усыпил. Никто не ждал нападения. Никто не знал, что в шатре вождя лежит труп.
Вейна двинулась к коновязи. Её конь — тот самый, которого Круглый подарил ей месяц назад, когда она «заслужила» его доверие, — стоял на месте, сонный, тихий. Она оседлала его молча, привычными движениями, которые не забыла за месяцы плена.
— Тихо, милый, — прошептала она коню в ухо. — Тихо. Мы уходим домой.
Она вскочила в седло, прижимая дочь одной рукой, другой держа поводья. Конь пошёл шагом, потом рысью, потом — когда лагерь остался позади — галопом.
Вейна не оглядывалась.
Ветер бил в лицо, мороз кусал щёки, но она не чувствовала холода. Только жар — тот самый, который восемь месяцев назад заставил её солгать Добромиру. Тот самый, который помог ей выжить. Тот самый, который теперь нёс её на север — туда, где пепелище, где могила отца, где, может быть, всё ещё ждал тот, кого она отослала прочь.
Алтын заплакала — тонко, жалобно, прижимаясь к материнской груди.
— Тише, тише, — прошептала Вейна, наклоняясь к дочери. — Мы почти дома. Почти.
Она не знала, примет ли её Добромир. Не знала, поверит ли он, что ребёнок — его. Не знала, сможет ли он простить её за ложь, за то, что она отослала его, за то, что заставила страдать...
Но она знала другое: она свободна. И её дочь никогда не узнает, что такое быть рабыней.
Она скакала всю ночь. А когда на востоке занялась заря — бледная, зимняя, холодная, — она остановилась на вершине холма и посмотрела назад.
Лагерь Круглого дымил вдалеке — не пожаром, а утренними кострами. Они ещё не знали. Они проснутся и увидят, что вождь мёртв, а его жена исчезла. И начнётся резня — потому что у Круглого было три брата, и каждый захочет стать главным.
— Пусть грызут друг друга, — сказала Вейна в пустоту. — Мне всё равно.
Она повернула коня на север. Туда, где пепелище. Туда, где Хорн. Туда, где, может быть, Добромир.
Продолжение следует ...