Дорога домой заняла четыре месяца.
Четыре месяца холода, голода, страха и надежды. Четыре месяца Вейна двигалась на север — не по прямой, потому что прямой дорогой шли враги, а кружными тропами, через леса, болота, замёрзшие реки.
Она знала, что за ней погонятся. Как только тело Круглого найдут — а найдут его на рассвете, потому что по утрам он всегда требовал завтрак в шатёр, — его братья поднимут войско. Три брата, трое волков, каждый захочет не только отомстить за убитого, но и захватить власть. Они будут гнаться за ней — за женщиной, которая осмелилась поднять руку на вождя. Но они будут гнаться и друг за другом, потому что убийство Круглого развязало войну внутри племени.
Вейна рассчитывала на это. Она специально выбрала момент, когда напряжение между братьями достигло предела — на пиру они чуть не передрались из-за дележа добычи. Её удар стал искрой, которая должна была зажечь пожар междоусобицы.
— Пусть грызут друг друга, — шептала она Алтын, прижимая дочь к груди. — Пока они грызутся, мы будем далеко.
Первый месяц был самым тяжёлым.
Зима стояла лютой — такой, какой её не помнили даже старики. Снег валил не переставая, мороз сковывал дыхание, и Алтын, которой едва исполнился месяц, плакала по ночам — тонко, жалобно, так, что у Вейны разрывалось сердце.
Она кормила дочь грудью и молилась, чтобы молока хватило. Сама она ела раз в день — горсть сушёного мяса, кусок вяленой рыбы, иногда, если везло, горячую похлёбку у случайных лесных сторожей, которые не задавали лишних вопросов. Она худела, темнела лицом, но молоко не пропадало — будто само тело понимало, что от него зависит жизнь ребёнка.
Однажды, на переправе через замёрзшую реку, лёд треснул под копытами коня. Вейна успела отбросить Алтын на берег — просто швырнула её в сугроб, как куль, не думая, только бы не в воду. Конь провалился, забился в ледяной полынье, и Вейна, стоя по пояс в ледяной воде, вытаскивала его полчаса — тянула за повод, пока пальцы не онемели и не перестали слушаться.
Конь выжил. Алтын выжила. Сама Вейна тоже — хотя к утру у неё поднялся жар, и она бредила три дня, лёжа в заброшенной охотничьей избушке, прижимая к груди плачущую дочь.
Она выжила. Потому что у неё не было права умирать.
На второй месяц она вышла к людям.
Это было маленькое село — не её племени, чужое, но не враждебное. Люди смотрели на неё с подозрением — женщина с младенцем, одна, зимой, без мужика, без рода. Но Вейна умела говорить. И умела платить — серебряной серьгой Круглого, которую она сняла с его уха после того, как перерезала ему горло.
— Возьмите, — сказала она старосте, протягивая серьгу. — Это чистое серебро. Дайте мне кров на неделю и корм для коня.
Староста взял серьгу, повертел, попробовал на зуб.
— Чья?
— Моего мужа, — ответила Вейна. — Он умер. Я иду к родным.
Староста не поверил — она видела это по его глазам, — но серебро пахло слишком вкусно, чтобы отказываться.
Она осталась на неделю. Отогрелась, откормила коня, выстирала пелёнки. Алтын за это время заметно подросла — начала держать головку, улыбаться беззубым ртом, гулить. Вейна смотрела на неё и видела черты Добромира: тот же разрез глаз, те же серые искры в глубине, та же упрямая складка между бровями, когда девочка сердилась.
— Ты похожа на отца, — шептала она. — И это будет твоим оружием. И моим оправданием.
На третий месяц зима пошла на убыль.
Дни стали длиннее, морозы — слабее. Снег ещё лежал, но уже не такой глубокий, и Вейна могла ехать быстрее. Она миновала земли, которые уже знала — здесь когда-то стояли торговые стоянки её рода. Теперь они были пусты или заселены чужими. Вейна не останавливалась.
Она думала о Добромире каждый день.
Она представляла, как он вернулся в пепелище один, разбитый, уничтоженный её ложью. Как он, наверное, ненавидел её — или пытался ненавидеть, но не мог. Как он точил свой меч и смотрел на огонь, и не пил, потому что боялся сорваться. Хорн рассказывал ей когда-то: «Если мужчина не пьёт после потери — он либо святой, либо мёртвый внутри. Твой Добромир — мёртвый внутри. Ты убила его своим «уходи».
— Нет, — шептала Вейна в ответ этому голосу. — Я спасла его. Если бы он остался — его бы убили. А так — он жив. И когда я вернусь, я оживлю его снова. Или не оживлю. Но он будет жив.
На четвёртый месяц она въехала в знакомые леса.
Всё изменилось. Снег сошёл, зажурчали ручьи, набухли почки на берёзах. Весна пришла — поздняя, холодная, но всё-таки весна. Птицы пели, и воздух пах талой водой и прелой листвой.
Алтын исполнилось пять месяцев.
Она уже уверенно сидела на руках, тянулась к веткам, смеялась — звонко, заливисто, как умеют смеяться только младенцы, не знающие горя. Волосы её отросли и стали совсем светлыми — почти белыми, с лёгким рыжеватым отливом, в мать. Но глаза... глаза были серыми. Серыми, как небо перед грозой. Как глаза Добромира.
Вейна смотрела на дочь и благодарила богов за то, что она так похожа на неё — ни одной черты от Круглого, ни одной. Даже если бы Круглый остался жив, он никогда бы не поверил, что это его дочь. Алтын была копией Вейны — и Добромира, хотя это было заметно только тому, кто знал обоих.
Она выехала на холм, с которого открывался вид на стойбище.
И остановилась.
Пепелище изменилось.
Не стало прежним, конечно — сожжённые дома не восстанавливаются за одну зиму. Но появились новые постройки: рубленая изба на месте старого длинного дома, заново сложенный загон для скота, починённая коновязь. Дымилась труба кузницы — кто-то работал у горна.
Значит, Хорн не врал. Добромир не умер. Он строил.
Вейна перекрестилась — по-своему, по-старому, как учила мать. Прижала Алтын к груди, поправила платок на голове. Конь под ней взволнованно прядал ушами — чуял жильё, чуял тепло, чуял отдых.
— Ну что, — прошептала она дочери. — Пойдём знакомиться с папой.
***
Хорн увидел её первой.
Старик сидел на крыльце новой избы, строгал ложку — ту самую, которую начал ещё осенью и никак не мог закончить. Увидев всадницу, он сначала не узнал: Вейна изменилась до неузнаваемости. Похудела, загорела под весенним солнцем, лицо её стало жёстче, скулы обозначились резче. Но когда она подъехала ближе, Хорн выронил ложку.
— Боги... — прошептал он. — Вейна?
— Живая, — сказала она, сползая с коня. Ноги не держали — слишком долгий был путь, слишком тяжело. Она упала на колени, но Алтын не выпустила — прижала крепче, защищая. — И не одна.
Хорн подошёл медленно, будто боясь, что видение исчезнет. Заглянул в свёрток, увидел девочку — пухлощёкую, сероглазую, с белыми волосиками, которые топорщились в разные стороны.
— Это... — начал он.
— Это дочь Добромира, — сказала Вейна. — Я солгала ему. В ту ночь, в шатре. Я сказала, что ребёнок от Круглого. Это была ложь.
Хорн молчал. Глаза его — выцветшие, старые — наполнились слезами.
— Зачем? — спросил он. — Зачем ты так с ним?
— Чтобы он ушёл, — ответила Вейна. — Если бы он знал правду, он не ушёл бы. Он остался бы, и его бы убили. Я не могла этого допустить. Я уже потеряла отца, мать, сестёр, дом. Я не могла потерять ещё и его.
— А себя ты не боялась потерять?
— Себя — нет, — она усмехнулась горько. — Себя я уже потеряла в ту ночь, когда Круглый взял меня силой. Но я нашла себя заново. Там, внутри. Когда поняла, что могу убить.
Хорн перекрестился — широко, размашисто.
— Ты убила его?
— Ножом в шею. На супружеском ложе. Когда он спал.
Старик долго смотрел на неё — на эту хрупкую женщину с младенцем на руках, в дорожной пыли, с обветренным лицом и глазами, в которых горел огонь, не уступающий пламени кузнечного горна.
— Ты страшная баба, Вейна, — сказал он наконец. — Я таких не встречал.
— Я знаю, — ответила она. — Теперь иди. Зови его. Скажи, что я жду.
Хорн надел тулуп — хотя весна уже вступила в свои права, по вечерам всё ещё было холодно — и пошёл к лесу, где Добромир рубил дрова для новой кузницы.
Вейна осталась стоять у крыльца, прижимая к себе Алтын. Девочка проснулась, закрутила головой, загулила — требовательно, как умеют только пятимесячные дети, требующие внимания.
— Сейчас, сейчас, — прошептала Вейна, целуя её в макушку. — Сейчас ты увидишь папу. Только не плачь. И не бойся. Он хороший. Он самый хороший на свете. Просто он думает, что я предала его. Мы ему докажем, что это не так. Да?
Алтын в ответ издала радостный звук — не то «агу», не то первый слог, похожий на «па».
Вейна заплакала. Она позволила себе плакать — тихо, беззвучно, чтобы не разбудить в себе ту, которая убивала. Слёзы текли по щекам, падали на голову дочери, и Алтын тянула к ним ручки, пытаясь поймать.
— Ты — моя жизнь, — шептала Вейна. — Ты — моя надежда. Ты — моя месть. И если он не простит меня — я уйду. Но ты останешься с ним. Потому что ты — его дочь. И он должен знать.
Из леса вышел Добромир.
Он шёл быстро — почти бежал, — и Вейна увидела, как он изменился за эти месяцы. Возмужал, огрубел, плечи стали шире, лицо — жёстче. Борода отросла, волосы были стянуты в хвост на затылке. В руке он сжимал топор — не оружие, а рабочий инструмент, но сжимал так, будто готов был рубить не только дрова.
Он увидел её. Остановился в десяти шагах.
Молчал. Смотрел. Глаза его — серые, глубокие — пробежали по её лицу, по фигуре, по узелку в руках. Потом остановились на Алтын.
— Вейна, — сказал он. Голос его был низким, хриплым — будто он долго молчал и теперь с трудом выдавливал слова. — Зачем ты вернулась?
— Потому что это мой дом, — ответила она. — И потому что я должна сказать тебе правду.
— Правду? — он усмехнулся — криво, горько, как усмехался Хорн, когда говорил о потерях. — Ты уже сказала мне правду. В шатре. Ты выбрала его.
— Я солгала.
— Что?
— Я солгала тебе, Добромир. Ребёнок не от Круглого. Он от тебя.
Она шагнула вперёд. Развернула край пелёнки, показывая лицо Алтын. Девочка смотрела на Добромира своими серыми глазами — точь-в-точь такими же, как у него, — и улыбалась беззубым ртом.
— Посмотри на неё, — сказала Вейна. — Посмотри ей в глаза. Ты видишь в них Круглого? Видишь? Она — твоя. Она была зачата за две недели до набега, в ту ночь на сеновале, когда ты обещал вернуться. Я ждала тебя.
Добромир сделал шаг. Потом второй. Топор выпал из его руки, стукнул о землю. Он подошёл вплотную, заглянул в лицо девочки — и замер.
Алтын потянулась к нему пухлыми ручками. Загулила. Сказала своё «агу» — требовательно, уверенно, будто знала его всю жизнь.
— Она похожа на тебя, — прошептал он. — Глаза... глаза твои.
— И твои, — сказала Вейна. — Они твои, Добромир. Она вся — твоя.
Он протянул руку — медленно, неуверенно, как слепой, нащупывающий дорогу. Пальцы его коснулись щеки Алтын, и девочка схватила его за палец — крепко, цепко, по-хозяйски.
Добромир посмотрел на эту маленькую ручку, сжимающую его грубый, мозолистый палец, и что-то треснуло у него внутри. Та холодная пустота, которая жила в нём, дала трещину. Из трещины хлынуло — слёзы, боль, надежда, нежность, ярость — всё сразу, перемешанное, жгучее.
— Зачем ты солгала? — спросил он, не отрывая взгляда от дочери. — Зачем ты заставила меня страдать?
— Чтобы ты выжил, — ответила Вейна. — Если бы ты остался, тебя бы убили. А так — ты жив. И она жива. И я жива. И Круглый мёртв.
Добромир поднял голову. В глазах его горело непонимание.
— Мёртв?
— Я убила его.
Он смотрел на неё так, будто видел впервые. И впервые за всё время в его взгляде появилось нечто иное — не боль, не обида, не ревность. Уважение.
— Ты убила вождя, — сказал он. — Одна.
— Я убила насильника, — поправила Вейна. — Убийцу моего отца. Того, кто сжёг наш дом. Я убила его не как вождя. Я убила его как женщина, которая поклялась отомстить.
Она помолчала. Погладила Алтын по голове.
— Я шла к тебе четыре месяца, Добромир. Четыре месяца по снегу, по морозу, через леса и болота. Я чуть не утонула на переправе. Я бредила три дня в заброшенной избушке. Я продала последнее серебро за горсть муки. Я сделала всё, чтобы вернуться к тебе. С ней. С нашей дочерью.
— Ты могла вернуться раньше, — сказал он.
— И принести погоню на твою голову? — она покачала головой. — Нет. Я ждала, пока начнётся весна. Пока сойдёт снег и заметёт мои следы. Пока братья Круглого перегрызутся за власть и им будет не до меня. Я думала не только о себе. Я думала о тебе. О ней. О нас.
Добромир молчал. Смотрел на неё — на эту женщину, которую он считал предательницей, которая выжила в аду, родила ребёнка в плену, убила врага и прошла через всю зиму, чтобы вернуться.
— Ты могла написать, — сказал он. — Передать с кем-то весть.
— Кому? — она горько усмехнулась. — Вокруг были только враги. Или те, кто продаст за серебро. Я не могла рисковать. Ни тобой. Ни ею.
Алтын заёрзала, захныкала — проголодалась. Вейна достала грудь, приложила дочь. Девочка жадно присосалась, успокоилась, и только тогда Вейна подняла глаза на Добромира.
— Ты можешь ненавидеть меня, — сказала она. — Можешь прогнать. Можешь ударить. Я заслужила. Я солгала тебе. Я заставила тебя страдать. Но не наказывай её. Она не виновата.
Добромир опустился на колени. Оказался с ней на одном уровне. Протянул руку — не к ней, к дочери — и осторожно, боясь сделать больно, погладил Алтын по голове. Волосики были мягкими, пушистыми, пахли молоком и чем-то сладким — тем особенным запахом, который бывает только у младенцев.
— Как её зовут? — спросил он.
— Алтын, — ответила Вейна. — Круглый дал это имя. По-ихнему — «золотая». За цвет волос.
— Я дам ей другое имя, — сказал Добромир. — Наше. Когда придёт время.
Он убрал руку. Посмотрел Вейне в глаза — впервые за всё время не с болью, не с ненавистью, а с чем-то, похожим на начало прощения.
— Ты убила его, — повторил он. — Ты отомстила за всех.
— Я отомстила за нас, — ответила она. — За тебя. За меня. За неё. За тех, кто не сможет отомстить сам.
Он молчал. Долго. Так долго, что Вейна уже приготовилась к худшему — к тому, что он встанет, повернётся и уйдёт, оставив её на пороге его нового дома, у его новой жизни, в которую она не вписалась.
Но Добромир не ушёл.
Он протянул руку — ей. Ладонью вверх, как когда-то, на сеновале, в ту последнюю ночь, когда они считали звёзды.
— Иди в дом, — сказал он. — Ты замёрзла. И она замёрзла. И я... я тоже замёрз.
Вейна посмотрела на его руку. Потом на его лицо. Потом — на Алтын, которая уже наелась и мирно посапывала у груди.
Она вложила свою ладонь в его. Пальцы её были холодными, шершавыми — следы долгой дороги. Пальцы Добромира — тёплыми, крепкими.
Он помог ей подняться.
— Прости меня, — прошептала она. — Прости меня за ложь. За боль. За то, что заставила тебя страдать.
— Не сейчас, — ответил он. — Всё это — потом. Сейчас — иди в дом. Грейся. Корми дочь. А я... я пока дрова доколю.
Она вошла в избу. Внутри было тепло — топилась печь, пахло свежим хлебом и сушёными травами. Хорн уже суетился у стола, доставая миски, кружки, краюху хлеба.
— Садись, садись, — бормотал он. — Сейчас я тебя накормлю. Напою. Ребёнка в люльку положим. Отогреешься.
Вейна села на лавку у печи. Алтын заворочалась, открыла глаза, посмотрела на Хорна — и улыбнулась. Беззубая, широкая, доверчивая улыбка.
— Здравствуй, маленькая, — сказал Хорн дрогнувшим голосом. — Здравствуй, наша кровиночка.
За окном стукнул топор — Добромир рубил дрова. Рубленый ритм был ровным, спокойным — не тем, бешеным, которым он рубил всю зиму, вымещая боль на поленьях. Теперь в его ударах чувствовалась не ярость, а усталость. И облегчение.
Вейна закрыла глаза. Прижала дочь к груди.
Она вернулась. Не победительницей — слишком много было потеряно. Не героиней — слишком дорогой ценой далась месть. Она вернулась женщиной, которая убила, чтобы выжить, и солгала, чтобы спасти.
И теперь она была дома.
Конец...