Суббота снова была рабочая. Теперь Вероника отрабатывала свою законную смену. В голове назойливой мухой крутилась мысль: «Позвоню Свете. Маму она вчера проводила, долг за прошлую субботу за ней числится... Пусть выйдет хотя бы на полдня».
Но когда из динамика донесся расстроенный, уставший голос коллеги, заготовленные фразы застряли в горле. Просьба о подмене показалась ей сейчас неуместной, почти жестокой.
А воскресенье пришла соседка Раиса Петровна — обстоятельная, серьезная женщина, инициатор многих полезных начинаний: покраски стен в подъезде, починки лавочки, установки домофона. Раиса Петровна давно уже была на пенсии, но успевала и общественными делами заниматься, и подрабатывать в гардеробе в кукольном театре, и с внуками сидеть. Она считала Веронику кем-то вроде помощницы, обращалась по разным поводам и не получала отказа. «Ну и потом — общее же дело делаем. Как отказать-то?»
Однако на этот раз дело было сугубо частным, что, впрочем, не мешало Раисе Петровне использовать свой привычный командный тон.
— Верунь, выручай. Жду мебельщика, должен быть с минуты на минуту, а мне к сестре — кровь из носу! — Она стояла в дверях, уже одетая, с ключами наперевес. — Больше и доверить-то некому. Сама понимаешь, кругом народ ненадежный, а ты у нас человек порядочный.
— Что от меня требуется? — обреченно выдохнула Вероника. Иллюзия выходного дня рассыпалась, как карточный домик.
— Да сущий пустяк! Вот ключи. Зайдешь, впустишь мастера, посидишь в кресле, пока он там своими рулетками машет. Он парень толковый, сам все знает. А ты ведь все равно дома сидишь, книжки свои читаешь.
Вероника промолчала. Вообще-то, она хотела сходить на выставку. Вероника уже представляла себе этот день: гулкие залы музея, запах старого паркета, прохлада мраморных статуй и долгое, вдумчивое одиночество. А потом — маленькое кафе на углу, где подают сливочное мороженое в тяжелых креманках. Но под стальным взглядом Раисы Петровны выставка начала казаться чем-то неважным, почти капризом.
«Ладно, — попыталась она утешить себя, — выставка работает до вечера. Если мебельщик не застрянет, я еще успею».
— Хорошо, Раиса Петровна. Оставляйте ключи, я присмотрю.
— Вот спасибо-то! — Раиса Петровна ласково, но по-хозяйски похлопала ее по плечу. — Славная ты девка, Верунь. И куда только мужики смотрят? Такая удобная, в хозяйстве — просто клад.
Ни на какую выставку Вероника в итоге не попала, не говоря уж о кафе. Проторчала до шести вечера в ожидании мастера. А в седьмом часу позвонила Раиса Петровна и сказала:
— Все, отбой! — голос Раисы Петровны был бодр и лишен даже тени извинения. — Мастер зашивается, заказов тьма. Сказал, в следующее воскресенье кровь из носу будет. Ключ, Верунь, я забирать не стану — оставь у себя. Я-то в следующую субботу-воскресенье на смене, так что ты уж его прими, он обещал железно.
***
Последние две недели оставили в душе неприятный осадок. Вроде бы ничего катастрофического не произошло: жизнь катилась по привычной колее, но где-то поселилось тревожное предчувствие.
Это было похоже на долгую прогулку по лесу. Сначала ты идешь по залитой солнцем тропе, вдыхаешь аромат хвои и любуешься небом, но в какой-то момент осознаешь: ты свернул не туда. Лес становится гуще, тени — длиннее, а знакомая тропинка под ногами превращается в едва заметный след. Ты еще идешь вперед, но сердце уже колотится в ритме тихой паники: куда я бреду? Выберусь ли я отсюда живой и невредимой, или эта чаща поглотит меня без остатка?
«Я просто выдохлась, — убеждала себя Вероника, глядя на свое бледное отражение в зеркале. — Обычный весенний авитаминоз. Вот-вот потеплеет, зазеленеет трава, и все наладится. Обязательно наладится».
Она отчаянно цеплялась за эту надежду на весну, не подозревая, что судьба уже приготовила для нее совсем другой сценарий.
Во вторник отмечали юбилей Петра Семеновича, деньги на подарок которому внесла от всего склада одна Вероника. Сотрудников пригласили в ресторан к шести часам. В офисе компании работали до этого времени. Склад же был открыт до половины восьмого, и, соответственно, кому-то нужно было остаться.
Разумеется, этим «кем-то» оказалась Вероника.
— Верунь, ну ты же сама не жалуешь весь этот шум, тосты, суету, — Света ворковала, ловко нанося на губы свежий слой помады. — Тебе же там одно мучение будет. А Петр Семенович пообещал: тем, кто не пойдет, завтра соберут праздничные продуктовые наборы. Ну ведь так даже лучше, правда? И деликатесы дома, и голова в покое. А я за нас обеих погуляю.
Самое время, наверное, было напомнить про деньги, которые Света должна была сдать на юбилей. Но Веронике было неловко. Она подумала: Света ведь смутится. Зачем же заставлять человека краснеть?
Вдобавок Вероника и вправду не любила шумные сборища. На корпоративах обычно сидела в сторонке. От алкоголя у нее раскалывалась голова. В конкурсах она участвовать стеснялась, тосты говорить не умела. Ну действительно, что ей там делать?
Но когда Света, сияя и благоухая духами, в последний раз крутанулась перед зеркалом и упорхнула в вечернюю прохладу, внутри у Вероники что-то зло заскреблось. Она смотрела на пустые рабочие столы, на пыльные ряды стеллажей и чувствовала, как ее медленно затапливает обида. Подавив это непривычное чувство, Вероника склонилась над накладными, пытаясь зарыться в работу.
***
Назавтра, как это часто бывает после корпоративных гулянок, все пересмеивались, перешучивались, вспоминали то и это, сплетничали. Для Вероники этот праздник материализовался в виде «утешительного приза», который Елена из отдела продаж принесла прямо к ее столу: слегка подвявшие фрукты, которые, видимо, собрали со стола, бутылку вина и коробку конфет.
— А Светка где? — Елена окинула склад цепким взглядом.
— Приболела, — Вероника старалась говорить ровно. — Температура подскочила, видимо.
— Ну еще бы, — Елена коротко хохотнула, — После такого-то «заплыва» в ресторане... Вечно я сюда прихожу, и вечно ты тут одна в пыли торчишь. Светка твоя работать не хочет, на нее уже во всех отделах зубы точат.
— Зря вы так, — Вероника по привычке встала на защиту, — У нее обстоятельства. Мама из Краснодара приезжала, старенькая уже... Света и так разрывалась между домом и сменами.
Елена замерла. Она уставилась на Веронику так, словно у той внезапно выросла вторая голова — со смесью брезгливой жалости и искреннего недоумения.
— Мама приезжала? Откуда? С кладбища? А-а… Ты же с ней раньше не пересекалась… Она из планового к вам три года назад перевелась… У Светки мать пять лет как в земле, — безжалостно отчеканила Елена. — Я тогда еще в бухгалтерии сидела, сама ей матпомощь на погребение выписывала. Вот же коза... Даже легенду поубедительнее придумать не удосужилась.
Елена ушла, а Вероника сидела как оплеванная. Чувство было такое, будто ее не просто обманули, а прилюдно вываляли в грязи. В голове не укладывалось: как можно было так вдохновенно, со слезами на глазах, воскрешать покойницу ради лишнего выходного? Света даже не старалась врать искусно. Она просто знала: «Веруня» проглотит все.
Вероника смотрела на сморщенное яблоко и не знала, что делать с этой правдой. Бросить ее в лицо Свете? Потребовать назад деньги за подарок? Или промолчать, словно ничего не случилось?
Она была расстроена и, будучи в растрепанных чувствах, допустила ошибку. Она была ответственна и аккуратна, но и на старуху бывает проруха. Как назло — накладная на крупную партию товара. Постоянный и очень капризный клиент. Следовало быть внимательнее.
— Они там на складе что, коллективно рассудком повредились? Какая идиотка умудрилась так напортачить? — бушевал главный бухгалтер.
Вероника, пунцовая от стыда, стояла в коридоре. Пришлось писать объяснительную, опустив глаза, выслушивать о себе “ласковые” слова. За годы работы Вероника не допускала крупных промашек. Даже мелких ошибок-то не было. А если случалась, она успевала заметить и исправить. Но вот вышло так, что она напортачила один-единственный раз, и никакого снисхождения. Ее отчитывали как двоечницу, пообещали лишить премии, хотя компания в итоге никакого убытка не понесла.
Домой она шла, как в тумане. Думала, как завтра пойдёт на работу, как станет смотреть в глаза коллегам. Не сразу сообразила, что телефон жужжит в кармане сердитой мухой.
— Верунь, ну ты где пропала? Совсем совесть потеряла, трубку не берешь! — возмущенно спросила Кристина.
— Прости, я не слышала...
— Ой, короче, у меня тут аврал полный, — затараторила соседка. — С работы не вырваться, а Соньку забирать надо. Она там, небось, уже одна в группе осталась. Сходи, а? Ты же все равно уже освободилась.
Внутри у Вероники все кричало: «Нет!». Ей хотелось запереться в ванной и выть от несправедливости этого дня. Но перед глазами возникла маленькая фигурка Сони на детском стульчике в пустой группе... И согласилась.
— Что за безответственность, мамаша? — дежурная воспитательница, незнакомая и резкая женщина, смерила Веронику презрительным взглядом. — Завели детей, а заботиться о них кто будет? Извольте соответствовать статусу родителя.
Слова воспитательницы ударили сильнее, чем крики бухгалтера. Вероника чувствовала: если она сейчас откроет рот — она разрыдается. Она была уже на пределе, поэтому промолчала, поспешно помогла Соне одеться, взяла ее за руку и вывела на улицу.
Соня была тихая, не болтала, как обычно. Не то устала, не то огорчилась, хотя одно другого не исключало. Так они и шли — молча, расстроенные, не слишком довольные друг другом и жизненными обстоятельствами.
До дома оставалось всего ничего: пересечь пустой сквер, за которым стояла их родная девятиэтажка. Но внезапно Соня с неожиданной, почти яростной силой вырвала ладошку.
— Мама! Мамочка! — закричала девочка.
Вероника увидела Кристину, выходящую из большой синей машины. Мужчина, сидевший за рулем, махнул Кристине рукой, а она улыбнулась и послала ему воздушный поцелуй.
Дальше события развивались стремительно. Кристина, услышав голос Сони, обернулась. Соня бежала к матери, а наперерез девочке несся на велосипеде парнишка. Скорость была высокая, затормозить он не успевал. Соня выскочила перед ним слишком внезапно.
— Стой! Соня, назад! — в панике крикнула Вероника.
Кристина тоже что-то кричала. Девочка застыла, парализованная страхом. В последнюю долю секунды велосипедист совершил почти невозможное — рванул руль в сторону, уходя от прямого столкновения. Грохот железа об асфальт, вскрик, пыль.
Соня лежала на земле. Велосипед валялся рядом. Парнишка барахтался, пытался вылезти из-под него и встать на ноги.
— Соня! Сонечка! — обе женщины бросились к ребенку.
Девочка, увидев их перепуганные лица, расплакалась громко и отчаянно.
— Я не нарочно... Она сама выскочила! Я не успел затормозить! — твердил велосипедист, размазывая грязь по лицу. Голос его дрожал. — Я правда не успел...
Соню подняли на ноги, стали тормошить и осматривать со всех сторон. К счастью, никаких ран и повреждений не было. Она лишь испугалась. Даже плакать перестала, когда поняла, что ее не накажут. Мама на нее не сердится, а обнимает и прижимает к себе.
Велосипедиста отпустили с миром. Кристина повернулась к Веронике:
— Ты вообще куда смотрела, а?! — Голос Кристины сорвался на визг, за которым последовал поток грязной, непечатной брани. — Моя дочь из-за твоей тупости чуть инвалидом не осталась! А если бы машина? Если бы она на дорогу вылетела? Ты соображаешь вообще, дура набитая?
— Кристина, прости... Она увидела тебя и рванулась так внезапно, я не успела... — Вероника лепетала, чувствуя, как внутри все сжимается от привычного, липкого чувства вины.
— Не успела она! Я тебе ребенка доверила, а ты что устроила?! Вот и доверяй чужому человеку!
До этой секунды Вероника была готова провалиться сквозь землю. Она уже начала привычную процедуру самоказни: «растяпа», «безответственная», «неудачница». Второй раз за день она подводит людей, второй раз из-за нее случается беда. Она почти верила в свою виновность.
Но фраза про «доверие чужому человеку» подействовала как электрический разряд. В мозгу будто щелкнул невидимый тумблер.
Вероника физически ощутила, как что-то внутри нее изменилось. Она только в книгах про такое читала и не верила в подобные озарения. Однако писатели не врали. Это оказалось правдой. Словно огненная вспышка выжгла какой-то участок в ее душе, и в свете этой вспышки Вероника вдруг увидела себя со стороны. Не такой, какой привыкла видеть себя сама, а такой, какой видели ее люди. Это как с голосом: собственный голос слышится человеку иначе, не так, как окружающим.
Вероника всегда думала, что людям нужно помогать. Это правильно, ведь необходимо поддерживать друг друга в нашем жестоком мире. Полагала, люди ценят ее отношения, поскольку смотрят на вещи схожим образом. Передай добро по кругу, и оно к тебе вернется. То есть и они отплатят добром при случае. А если случай не представится — то тоже ничего страшного. Ведь главное, что она, Вероника, важна для тех, кто рядом.
Но реальность оказалась циничнее. В глазах тех, ради кого она жертвовала выходными, деньгами и покоем, она была не «золотым человеком». Она была удобным инструментом. Бесплатным ресурсом. Дурочкой, на которой не просто можно, а нужно ездить, пока она везет. Ее не благодарили — ее использовали. Ее безотказность воспринималась не как добродетель, а как должное. А когда инструмент давал сбой, его не чинили — его пинали, вешая на него всех собак.
Кстати о собаках. Когда Вероника была маленькая, у них в подъезде жила Жулька — лохматая коротколапая дворняжка. Вероника подкармливала ее, гладила, как и многие другие жильцы дома. Жулька была очень ласковая, постоянно ко всем ластилась, виляла хвостом. Но несколько раз Вероника видела, как люди, если им надоедал меховой комок, который вьется у их ног, не давая пройти, могли пнуть Жульку. Часто без злобы, а просто чтобы под ногами не путалась. Да, милая, да, пушистая, безобидная, но если мешаешь — пошла прочь. Жулька была необидчивая. Она снова ластилась к тем, кто грубо ее отталкивал, и маленькой Веронике было обидно за собачку.
Теперь она поняла: Жулькой в этом подъезде была она сама.
Милая, безобидная, слегка нелепая в своей готовности служить. Та, чье присутствие приятно, пока оно полезно, и чьи чувства не принимаются в расчет, стоит ей «запутаться под ногами».
«Я для них никто».
Видимо, что-то в выражении лица Вероники изменилось настолько резко, что Кристина осеклась. Ее наглая уверенность на мгновение дала трещину, она невольно сделала шаг назад, словно растерявшись.
— Знаешь, Кристина, ты совершенно права, — спокойно произнесла Вероника. — Не стоит доверять ребенка чужому человеку. Больше так не делай. И вообще — ко мне со своими просьбами больше не обращайся. Никогда.
Кристина, как и многие недалекие нагловатые люди, вместо ума и чувствительности обладала обостренным инстинктом самосохранения.
— Ой, ну ладно тебе, Верунь... Я же на нервах, сама понимаешь. Наговорила лишнего, не бери в голову. Мы же соседи...
— А если тебе понадобится помощь, проси своего ухажера, — отрезала Вероника, глядя Кристине прямо в глаза. — Пусть Руслан, или как там его, входит в положение и забирает Соню из сада.
Не дожидаясь ответа, не слушая лепета за спиной, Вероника развернулась и твердым шагом направилась к подъезду.
Квартира встретила ее тишиной и привычным теплом. Совсем недавно Вероника мечтала лишь об одном: запереться здесь, спрятаться от мира и выплакать всю горечь накопленных обид. Но сейчас слезы казались чем-то лишним, почти постыдным. Огонь, вспыхнувший в сквере, не угас — он переплавил ее мягкость в нечто острое и холодное. Вероника чувствовала: очищение еще не закончено.
Она решительно сняла с крючка связку ключей и снова вышла за порог.
Минуту спустя она уже стояла перед Раисой Петровной, протягивая ей ее ключи.
— Добрый вечер. Вот ваши ключи, возьмите, пожалуйста. Вам придется найти кого-то другого, чтобы караулить мебельщика в воскресенье.
— Это еще почему, Верунь? — опешила соседка, — Случилось что? Заболела?
— Напротив. Я наконец-то выздоровела, — Вероника смотрела прямо в глаза «общественнице», не отводя взгляда.
— Не поняла... Это как это?
— А так: я больше не хочу приносить в жертву свои выходные, решая ваши личные проблемы.
Раиса Петровна насупилась, ее лицо мгновенно утратило благодушное выражение, сменившись маской сурового недовольства.
— И кого же я, по-твоему, должна просить? — голос соседки стал тяжелым, обвиняющим.
— Мир огромен, Раиса Петровна. В нем достаточно людей. У вас, насколько я помню, есть сын и дочь. Уверена, они справятся. Простите, мне пора.
Вероника развернулась и пошла к лестнице.
— Вот ты какая, оказывается! — донесся ей в спину возмущенный выкрик. — А я-то думала — человек отзывчивый, золотой... А ты...
— А я просто устала быть для всех удобной, — бросила Вероника через плечо, даже не замедлив шага.
Оставалось последнее дело. Вернувшись домой, она присела на край дивана и взяла в руки телефон.
— Ой, привет, Верунь! — жизнерадостно проговорила Света.
— Твоя мать умерла пять лет назад. Это была на редкость неуклюжая ложь. И сработала она не потому, что ты такая умная, а я глупая. Просто я привыкла верить людям. Я искренне сочувствовала тебе, доверяла и всегда была готова подставить плечо. Но этот лимит исчерпан.
— Ой, послушай, Верунь, я все объясню... — в голосе Светы задрожали привычные слезливые нотки.
— Нет, теперь слушать будешь ты. И, кстати, меня зовут Вероника. Запоминай. Первое: ты вернешь мне все до копейки — и долги, и деньги за подарок директору. Второе: завтра и до конца недели ты выходишь в смену. Я работала за тебя слишком долго. Пришло время отрабатывать.
— А... — Света запнулась. — Да, хорошо... Веру… Вероника. Конечно. Отдыхай, я все поняла...
Света, кажется, хотела выдавить из себя «извини», а может, привычное оправдание, но Вероника не стала слушать. Отдыхать она не собиралась. Эти дни нужны были для другого.
Ей давно предлагали работу, а она отказывалась. Привыкла, приросла к своему складу, где проработала десять лет. Но, возможно, настало время перемен. Новое место, новые люди и новая она.
Прощай, Веруня. Здравствуй, Вероника.
Автор: Белла Ас