Он вышел из вражеского лагеря за час до рассвета. Ноги не слушались, перед глазами всё плыло, но он шёл — не бежал, потому что бежать уже не было сил. Шёл, переставляя ноги, как слепой, нащупывающий дорогу.
Вороной ждал там, где он его оставил — у кривой берёзы на опушке. Конь вздрогнул, почуяв хозяина, тихо заржал . Добромир упал на землю рядом с ним, прижался щекой к его тёплой шее и долго лежал так, не двигаясь.
— Она не пошла, — прошептал он в конскую гриву. — Она выбрала его, брат. И его ребёнка.
Конь не ответил. Только вздохнул — тяжело, как человек, который понимает больше, чем может сказать.
Добромир нашёл в себе силы подняться. Огляделся. Лес стоял тёмный, осенний — листья уже облетели, ветки торчали голыми, похожими на скрюченные пальцы. Небо на востоке начинало светлеть, но свет этот был не радостным, а болезненно-бледным, как лицо умирающего.
«Надо уходить, — сказал он себе. — Быстро. Пока они не хватились стражников».
Он вскочил в седло. Вороной, чувствуя его состояние, не упирался — пошёл с места рысью, потом перешёл на шаг. Добромир не торопил. Не мог. Каждое движение давалось так, будто он нёс на плечах не только своё тело, но и всю тяжесть своего рода, весь пепел сгоревшего стойбища и все несбывшиеся обещания.
Они углубились в лес. Добромир не выбирал дороги — просто уходил от озера, от костров, от запаха её волос, который, казалось, въелся в одежду. Лес принимал его, смыкался за спиной, прятал от чужих глаз.
К вечеру он позволил себе остановиться.
Он развёл маленький костёр — больше для тепла, чем для света, — достал из перемётной сумы горсть сушёного мяса. Начал медленно жевать..Вороной щипал жухлую траву, устало, и Добромир заметил, что конь похудел за эти месяца. Сильно похудел. Как и он сам.
— Прости, брат, — сказал он, гладя его по морде. — Загонял я тебя. Ещё немного потерпи. Дома отдохнём.
Но дома не было. Был только пепел, старый Хорн и могила, в которой лежали тридцать семь человек, которых он не сберёг.
Он уснул у костра, прижавшись спиной к коню, и во сне снова увидел её. Она стояла на берегу Кривого озера, в той самой чужой одежде, с округлившимся животом, и смотрела на него без слёз, без улыбки, без ничего.
— Ты вернёшься? — спросил он.
— Нет, — ответила она.
Он проснулся от холода. Костер погас, восток снова серел, и на земле лежал иней — первый предвестник зимы.
***
Первые две недели пути дались легко — насколько вообще может быть лёгким путь разбитого человека. Погода стояла сухая, морозная, но без снега. Добромир шёл лесами, обходя сёла и редкие сторожевые заставы. Он знал эти места — когда-то они принадлежали его роду. Теперь здесь правили чужие. Те, кто поклонился Круглому.
Однажды, на пятнадцатый день, он наткнулся на деревню, где когда-то менял рыбу на хлеб. Деревня стояла на месте — не сожжённая, не разграбленная. Но над воротами висел новый знак — волчья голова, вырезанная из дерева. Знак Нижней Гнилы.
Добромир хотел пройти мимо, но из ворот вышел старик с коромыслом — тот самый, с которым он когда-то торговался.
— Добромир? — старик прищурился, всмотрелся. — Живой?
— Живой, — ответил Добромир.
— А мы слышали, ты погиб. Или в плену. Или... — старик замолчал, разглядывая его лицо, похудевшее, заросшее бородой, с провалившимися глазами. — Ты на Круглого ходил?
— Ходил.
— И?
— И ничего, — сказал Добромир. — Она осталась с ним.
Старик долго молчал. Потом покачал головой, поставил коромысло на землю, достал из-за пазухи краюху хлеба, кусок сала.
— Возьми, — сказал он. — В дороге пригодится. И не суди нас строго, княжич. Мы — люди маленькие. Нам бы выжить.
— Я не сужу, — ответил Добромир, принимая хлеб. — Я сам теперь такой же — маленький, без роду, без племени.
Он поехал дальше, и долго ещё смотрел ему вслед старик, крестился и шептал что-то — то ли молитву, то ли проклятие.
***
На двадцать первый день пошёл снег.
Сначала редкий, лёгкий — Добромир даже обрадовался: снег заметёт следы, врагу будет труднее его найти. Но снег не переставал. Он шёл день, второй, третий — мелкий, колючий, с ветром, который выл по-волчьи и норовил сбросить с седла.
Вороной начал припадать на переднюю правую ногу.
Добромир осмотрел копыто — камень застрял, набил мякоть, началось воспаление. Конь хромал всё сильнее, идти быстро не мог, а стоять на месте было нельзя — мороз сковывал реки, и если ударит по-настоящему, они застрянут в лесу до весны.
— Потерпи, брат, — уговаривал Добромир, растирая больное копыто топлёным салом. — Ещё немного. Перейдём Гнилую — там рукой подать.
Но до Гнилой было три дня пути, даже на здоровом коне. На хромом — все пять.
Снег валил не переставая. Лес изменился — чёрные стволы берёз, белые шапки на ветках, тишина. Такая тишина, что звон в ушах казался громче любого крика. Добромир ехал, проваливаясь в сугробы по колено, конь шёл, выдирая копыта из снега, и оба они были похожи на два призрака — усталых, замерзающих, потерявших счёт времени.
На тридцать пятый день пути (или сороковой — Добромир сбился со счёта) он понял, что заблудился.
Снег замел все тропы. Ориентиры исчезли. Солнца не было — серое небо висело низко, сливаясь с белой землёй, и Добромир ехал наугад, доверяя только чутью коня.
Вороной вёл его. Хромой, усталый, но вёл — туда, где, может быть, было спасение.
Они вышли к реке на закате. Добромир узнал её не сразу — Гнилая замёрзла, покрылась льдом, и снег сгладил берега. Но запах — тот самый, гнилой, болотный — был тем же. Он вывел их к переправе.
— Ты молодец, брат, — сказал Добромир, сползая с седла. — Ты нас вывел.
Он ступил на лёд. Лёд треснул, но не провалился — ещё держал. Добромир вернулся, взял коня под уздцы, повёл за собой. Вороной упирался — чувствовал опасность, — но Добромир уговаривал его тихим, срывающимся голосом.
— Иди, брат, иди. Там — берег. Там — дом. Там — Хорн, он накормит тебя овсом, обещаю. Только перейди.
Конь перешёл. Лёд трещал, но выдержал.
На том берегу Добромир упал. Просто сел в снег, прислонился спиной к замшелому валуну и закрыл глаза. Сил не было ни идти, ни думать, ни ненавидеть. Только одно желание осталось — провалиться в землю и не просыпаться.
Но земля была замёрзшей. Она не принимала.
Вместо этого из темноты вышли волки. Четверо. Старые, битые, с тусклой шерстью и голодными глазами. Они не нападали — ждали. Чуяли близкую смерть, но не решались приблизиться к живому, который ещё мог поднять руку.
— Уходите, — сказал им Добромир. — Я не ваш. Я ещё не сдох.
Волки не ушли. Один, самый старый с бельмом на левом глазу, сел на задние лапы и завыл — долго, тоскливо, так, что у Добромира защемило под ложечкой. Волк выл не на луну. Он выл на него.
— Пошёл вон! — крикнул Добромир и швырнул камнем.
Волки растворились в темноте, но вой ещё долго звучал в голове — даже когда стих. Добромир понял: они пришли не за ним. Они пришли за тем, что он нёс внутри. За решением, которое он ещё не принял.
***
Пепелище встретило его той же тишиной, что и в первый раз, но теперь к запаху гари примешивался новый — запах сырой земли, могильной свежести. Хорн похоронил всех, кого нашёл, пока Добромир блуждал по лесам.
Он вошёл в землянку. Хорн сидел на лавке, строгал ножом деревянную ложку. Увидев Добромира, он не встал, не удивился, только кивнул — медленно, тяжело.
— А я уж думал, ты там остался. С ней..
— Я вернулся, — сказал Добромир. Голос его был чужим — хриплым, сдавленным.
— А она?
— Она осталась.
— Сама?
— Сама.
Хорн отложил ложку. Подошёл, кряхтя, опустился рядом на корточки. Потрогал Добромира за плечо — легко, как слепой, проверяющий, настоящий ли перед ним человек.
— Тяжело, — сказал он. — Знаю. Я тоже терял. Жену, детей, дом. Всё терял. Но ты, княжич, смотри: ты живой. Это уже много.
— Какое это имеет значение? — Добромир поднял голову. Глаза его были красными, сухими, с припухшими веками — обмороженными, заметил Хорн. И нос обморожен. И щёки. — Она носит его ребёнка, Хорн. Того, кто сжёг наш дом. И она не хочет уходить. Она сказала — «живи своей жизнью».
— Мудрая баба, — неожиданно сказал Хорн. — Жаль, что дура.
— Что?
— А то, что если она думает, что ты сможешь жить своей жизнью, забыв её, — она дура. Или просто не знает мужчин. Ты теперь никогда не женишься на другой. Никогда не родишь детей от другой. Потому что каждую ночь будешь видеть её лицо. И каждый ребёнок будет напоминать о том, которого ты не спас.
Добромир хотел возразить, но не нашёл слов. Потому что Хорн сказал правду.
— Что мне делать? — спросил он. — Вернуться и убить её? Зарезать спящую, как собаку?
— Нет, — Хорн покачал головой. — Не убивать. Ждать.
— Чего ждать?
— Пока она родит. Пока ребёнок подрастёт. Пока она сама не поймёт, что ошиблась. Или пока не поймёшь ты, что не нужна тебе та, которая выбрала врага.
— Ты предлагаешь ждать годы?
— А что, у тебя есть другие дела? — Хорн усмехнулся, обнажив щербатые дёсны. — Род твой сожжён. Воинов у тебя нет. Земли — пепел. Иди к соседям — они поклонились Круглому. Иди к варягам — они возьмут, но ты станешь наёмником, без роду, без племени. А здесь — здесь ты можешь ждать. И строить заново.
Добромир посмотрел на пепелище. На чёрные брёвна, наполовину засыпанные снегом. На остовы домов, торчащие из сугробов, как рёбра мёртвого зверя. На могильный холм у старого капища.
— Ты похоронил их, — сказал он. Это был не вопрос.
— Всех, кого нашёл, — ответил Хорн. — Тридцать семь тел. Остальных, видно, собаки утащили или волки. Я могилу вырыл у старого капища. Большую. Всех вместе.
— И надпись?
— «Здесь лежат те, кого забыли боги», — сказал Хорн. — Другой не придумал.
Добромир встал. Шатаясь, как пьяный ,пошёл к могиле. Снег скрипел под ногами. Луна висела низко, бледная, равнодушная.
Он встал на колени перед могилой. Положил ладони на снег — холодный, твёрдый, не поддающийся.
— Простите меня, — сказал он вслух. — Я не уберёг. Не успел. Не смог. Если есть у вас сила — помогите мне. Я не знаю, что делать. Я не знаю, как жить. Я не знаю, как простить её. И как простить себя.
Ветер донёс запах гари. И больше — ничего.
***
Зима вступила в свои права. Добромир жил в землянке с Хорном, вдвоём, как два старых пса, которые не могут умереть, потому что забыли, как это делается.
Он охотился — на зайцев, на куропаток, однажды приволок молодого кабана, которого застрелил из лука в трёх верстах от стойбища. Рубил дрова. Чинил крышу — снег продавил её в двух местах. Иногда ходил к соседям — тем, кто поклонился Круглому, — выменивал шкуры на муку и соль. Соседи сторонились его, но не прогоняли. Жалели? Боялись? Он не знал.
Он не пил. Хорн удивлялся: «Ты бы хоть раз напился, княжич. Легче станет». Но Добромир боялся. Боялся, что если начнёт — не остановится..
Она снилась ему каждую ночь.
Сначала — той, какой была: смеющейся, с распущенными волосами... Потом — другой: с округлившимся животом, в чужой одежде, с чужими узорами на рукавах. Потом — страшной: она стояла на коленях перед Круглым, и тот держал на руках младенца, и все трое смеялись, глядя на Добромира.
Он просыпался в холодном поту, долго сидел в темноте, слушая, как храпит Хорн, и сжимал рукоять меча.
Меч отцовский стал его единственной молитвой. Он точил его каждое утро, доводя лезвие до такого блеска, что в нём можно было увидеть собственное искажённое лицо. Он разговаривал с мечом, как с живым: «Ты помнишь отца? Он рубил этим клинком головы врагам. А я не могу даже зарубить собственную память».
Иногда он думал: а что, если Круглый убьёт её? Если ребёнок окажется слабым, или она не выдержит родов, или просто надоест ему, и он прикажет казнить её, как ненужную вещь?
От этих мыслей становилось легче. Потому что тогда он мог бы прийти, убить Круглого, забрать ребёнка — если тот выживет — и воспитать его как своего. Но мысль о том, что Вейна жива и счастлива (или делает вид, что счастлива), была невыносима.
***
Однажды, в самую лютую стужу, когда волки подходили к самой двери и Хорн всю ночь подкидывал дрова в очаг, к ним пришёл гость.
Добромир услышал его сначала — тяжёлые шаги по насту, скрип снега, чужое дыхание. Потом увидел — высокую фигуру в чёрном плаще с капюшоном, из-под которого не было видно лица.
— Открывай, — сказал Хорн спокойно. — Это не враг.
Добромир открыл. На пороге стоял старик. Не такой, как Хорн. Высокий, прямой, с длинной белой бородой, которая свисала до пояса, и глазами такого светлого голубого цвета, что они казались прозрачными, как лёд на зимней реке.
— Здравствуй, Добромир, сын Бранимира, — сказал старик. Голос его звучал низко и ровно, как звон большого колокола издалека. — Я шёл долго. Всю осень и половину зимы. По твоему следу.
— Кто ты? — спросил Добромир, положив руку на меч.
— Меня зовут Всеслав. Я — волхв. Последний из тех, кто помнит старых богов. И я пришёл сказать тебе, что твоя история ещё не кончена.
Хорн за его спиной перекрестился — по старому обряду, не христианскому, а тому, древнему, который запрещали ещё его деды.
— Всеслав? — прошептал он. — Тот самый Всеслав, который... который ушёл за Камень-гору сто лет назад?
— Сто тридцать, — поправил старик. — Но время для меня теперь не имеет значения.
Он вошёл в землянку, не дожидаясь приглашения, сел у очага, протянул руки к огню. Добромир заметил, что пальцы у него длинные, тонкие, как у девушки, и на каждом — серебряное кольцо с непонятными знаками.
— Ты хочешь её вернуть, — сказал Всеслав, глядя в огонь. — Но не знаешь как. Ты хочешь отомстить, но не знаешь кому. Ты хочешь жить, но не знаешь зачем.
— Откуда ты... — начал Добромир.
— Я всё знаю, — перебил волхв. — Потому что я видел твою судьбу. Она записана в звёздах, в земле, в крови, которую ты пролил и ещё прольёшь. И я пришёл не утешать тебя. Я пришёл предложить выбор.
Он повернулся к Добромиру, и в его глазах отразилось пламя очага — два маленьких, бешеных огня.
— Ты можешь остаться здесь. Ждать. Страдать. Может быть, через годы она вернётся. А может быть — нет. Это один путь.
— А другой? — спросил Добромир.
— Другой — стать тем, кем ты должен был стать. Вождём. Воином. Тем, кто поведёт за собой людей. Я научу тебя. Не махать мечом — этому ты и сам умеешь. А другому: видеть то, что скрыто, слышать то, что молчит, побеждать не числом, а волей.
— И это вернёт мне Вейну?
Всеслав усмехнулся . Улыбка его была кривой, горькой, как прошлогодняя полынь.
— Ничто не вернёт тебе Вейну, кроме неё самой. Но ты сможешь вернуть себе. Себя прежнего — того, кто не боится, не сомневается, не плачет по ночам в конскую гриву. А если ты вернёшь себя — может быть, и она захочет вернуться. Или не захочет. Но тебе уже будет всё равно.
— Мне никогда не будет всё равно, — сказал Добромир.
— Значит, ты глупец, — ответил Всеслав. — Но такие, как ты, меняют мир. Глупцы и упрямцы. Умные сидят в норах и боятся высунуть нос. А глупцы идут в огонь.
Он встал. Достал из-за пазухи маленький глиняный горшок, поставил на угли.
— Я даю тебе три дня на размышления, — сказал он. — На четвёртый — ухожу. С тобой или без тебя. Но если ты согласишься — назад дороги не будет. Ты станешь не просто человеком. Ты станешь проводником. Между миром живых и миром мёртвых. Между прошлым и будущим. Между любовью и ненавистью.
— Звучит как проклятие, — сказал Хорн из угла.
— Возможно, — согласился Всеслав. — Но иногда проклятие сильнее благословения. Проклятие заставляет двигаться. Благословение — почивать на лаврах.
Он замолчал. В землянке стало тихо — только потрескивали дрова в очаге, да где-то далеко выл ветер, завывая в трубе.
Добромир смотрел на огонь и видел в нём её лицо. Она улыбалась — не ему, а кому-то другому. И живот её был большим, круглым, и руки лежали на нём, оберегая чужую жизнь.
— Согласен, — сказал он.
Хорн охнул. Всеслав даже не повернулся.
— Ты уверен? — спросил волхв.
— Нет, — ответил Добромир. — Но если я буду ждать уверенности — я умру здесь, в этой землянке, старым и никому не нужным. А я хочу умереть в бою. Или рядом с ней. Другой смерти я не принимаю.
Всеслав кивнул. Достал из горшка тлеющие угли, бросил их на пол, в круг, очерченный пальцем.
— Тогда вставай в круг, — сказал он. — И не бойся. Страх — это тоже оружие. Просто ты не умел им пользоваться.
Добромир встал. Угли шипели под ногами, дым поднимался к потолку, и в этом дыму ему почудились лица — мёртвые, живые, те, кого он любил, и те, кого ненавидел. И среди них — Вейна. Она смотрела на него пустыми глазами и молчала.
— Прощай, прежний Добромир, — сказал Всеслав. — Здравствуй, новый.
Он поднял руку, и в ней блеснул нож — не простой, с костяной рукоятью, на которой были вырезаны руны. И Добромир понял, что назад дороги действительно нет.
Он закрыл глаза.
Когда он открыл их снова — было утро. Всеслава в землянке не было. Хорн сидел у очага и молча пил из кружки какую-то бурду. На руке Добромира, на запястье, красовался тонкий шрам — свежий, ещё не заживший, сложенный в странный знак.
— Что это? — спросил он.
— Знак, — ответил Хорн, не глядя. — Знак того, что теперь ты видишь дальше, чем твой меч.
Добромир посмотрел на свою руку. И в этот момент почувствовал — что-то изменилось. Мир стал громче, ярче, острее. Он слышал, как под землёй шевелятся корни деревьев, как в соседнем лесу просыпается медведь, как далеко-далеко, за Кривым озером, плачет маленький ребёнок.
Или ему показалось?
— Теперь ты готов, — раздался голос Всеслава откуда-то сверху — с крыши землянки, или с неба, или из его собственной головы. — Готов встретиться с тем, что ты потерял. И с тем, что ты найдёшь.
Добромир встал. Взял меч. Вышел на снег.
Мороз обжёг лицо, но он не почувствовал холода. Только жар — тот самый, который горел в нём , который он пытался затушить, но не смог.
— Я иду за тобой, Вейна, — сказал он в пустоту. — Не чтобы спасти. Не чтобы убить. Чтобы понять. И чтобы ты поняла.
И снег под его ногами, который скрипел ещё мгновение назад, вдруг замолчал.
Потому что даже природа затаила дыхание, когда человек, потерявший всё, решает начать сначала.
Продолжение следует ...