Философ Александр Зиновьев в семнадцать лет готовился убить этого человека. Буквально — в конце 1930-х он входил в студенческую группу, которая всерьёз планировала покушение. Его арестовали, он бежал, прошёл всю войну. И спустя десятилетия написал: «Сталин был самой великой личностью XX века, самым великим политическим гением».
Человек, который в юности точил нож, в старости произнёс слова, от которых и по сей день бросает в жар самых разных людей — и тех, кто согласен, и тех, кто в ярости.
Вот в чём загадка. Не в том, был ли он чудовищем или гением. А в том, почему чем дальше уходит эпоха, тем сложнее становится ответ.
Попробуем зайти с другой стороны. Не через хрестоматийный портрет в кителе. А через детали, которые не вмещаются ни в официальный миф, ни в антисоветский памфлет.
Иосиф Джугашвили — именно такая была настоящая фамилия — до восьми лет не знал русского языка. Родной язык — грузинский. Русскому его учили дети местного священника. И что удивительно: выучил так, что много лет спустя Михаил Калинин в одном интервью назовёт его лучшим знатоком русского языка среди советских руководителей.
Это не мелочь. Это характер.
Будущий вождь с детства хотел стать священником. Не по принуждению — по призванию. Его приняли в Тифлисскую духовную семинарию как одного из лучших выпускников Горийского православного училища. Он не закончил: в документах значится «отчислен за неявку на экзамены по неизвестной причине». По одной версии — уже был слишком увлечён нелегальными кружками. По другой — просто перестал приходить.
Семинарию он не доучил. Но остался с правом преподавания в начальной школе — этакий незаконченный богослов с учительским свидетельством в кармане.
Следующие пять лет — газеты, листовки, полемические статьи. С 1900 по 1905 год он публикуется в грузинской социал-демократической прессе. Пишет теоретические тексты. Под псевдонимами, разумеется.
И вот тут начинается разрыв между образом и реальностью, который с годами только растёт.
Принято думать, что советские вожди были аскетами напоказ, а в реальности — наоборот. С Иосифом Виссарионовичем история интереснее. Он действительно почти не пил. Не из-за болезни или религиозного запрета — просто не пил. Зато курил всю жизнь, трубка стала частью публичного образа.
Читал по триста страниц в день. Не «листал» — читал с карандашом, делал пометки, анализировал. Личная библиотека на Ближней даче насчитывала тысячи томов. В любимцах — история, философия, военная стратегия, русская классика.
Любил петь. Обладал, по свидетельствам современников, хорошим голосом. Особенно — русские народные песни. Это как-то не вмещается в образ «отца народов» на трибуне Мавзолея.
На кинопросмотрах, которые были обязательной частью его вечеров, любил американские вестерны. А постельные сцены в кино его раздражали. Это не выдумка — так описывают очевидцы.
На отдых неизменно брал домашние тапочки. Лично ухаживал за садом на даче — выращивал лимонные деревья, плодовые кустарники. Огородничество было не декорацией, а настоящим увлечением.
Ещё один факт, который почти не попадает в популярные биографии: в течение первых десяти лет у власти он трижды подавал прошение об отставке. Трижды. И каждый раз Политбюро голосовало против. Это не жест — это задокументированный факт.
Почему просил? Версии разные: усталость, болезни, политическое маневрирование, искреннее желание уйти. Мы не знаем наверняка. Но сам факт существенно меняет привычную картину человека, который цеплялся за власть всеми методами.
Работал он по ночам. Засыпал под утро, вставал не раньше десяти. Привычки «совы», которые делали жизнь его окружения настоящим испытанием: совещания могли начинаться в час ночи.
К обслуживающему персоналу, по многочисленным свидетельствам, относился без высокомерия. Прислугу приглашал за общий стол. Одежду донашивал до полного износа — не из-за бедности, а из привычки.
С левой рукой у него были проблемы с детства: в раннем возрасте попал под лошадиный экипаж, рука срослась неправильно. Позже Сталин научился скрывать это так мастерски, что многие не замечали — держал трубку, опускал руку в карман, выбирал определённые позы для фотографий.
Теперь о фальшивых цитатах. В мире мало людей, которым приписано столько слов, которых они никогда не говорили. «Одна смерть — трагедия, миллион — статистика» — это фраза из романа Эриха Марии Ремарка. «Есть человек — есть проблема, нет человека — нет проблемы» — появляется впервые в романе Анатолия Рыбакова «Дети Арбата», художественном произведении. «Я солдата на фельдмаршала не меняю» — реплика из советского художественного фильма «Освобождение».
Ни одна из этих фраз не подтверждена документально.
Это само по себе история. Когда реального человека так трудно разглядеть из-под слоёв мифологии — и апологетической, и разоблачительной, — значит, он задел что-то настолько болезненное, что обе стороны предпочитают иметь дело с собственным изобретением.
О детях — коротко, потому что здесь каждое слово весит. Старший сын Яков попал в плен к немцам в 1941 году и погиб в лагере в 1943-м. Младший, Василий, был лётчиком — за время войны его двенадцать раз представляли к генеральскому званию, и каждый раз отец лично отменял приказ. Приёмный сын Артём Сергеев командовал артиллерийской батареей, попал в плен, бежал, воевал с партизанами.
Это не абстрактная «семья вождя». Это три очень разные судьбы, каждая из которых — отдельная история.
Скончался Иосиф Виссарионович на Ближней даче в марте 1953 года — предположительно от обширного инсульта. Тело забальзамировали и поместили в Мавзолей рядом с Лениным. В октябре 1961 года, в разгар хрущёвской оттепели, гроб вынесли ночью и захоронили у Кремлёвской стены.
Личный архив частично уничтожили сразу после смерти. Президиум ЦК официально поручил Маленкову, Берии и Хрущёву «привести документы и бумаги товарища Сталина в должный порядок». Формулировка обтекаемая. Но все, кто занимался советской историей, понимают: это означало не только опечатывание сейфов.
Что именно было в тех бумагах — мы, по всей видимости, уже не узнаем.
И вот здесь можно вернуться к тому, с чего начали. Зиновьев, который в семнадцать лет готовился стать убийцей, в старости назвал его величайшей личностью столетия. Не потому что забыл репрессии или закрыл на них глаза. А потому что прожил достаточно долго, чтобы увидеть всю картину целиком — с оттепелью, застоем, распадом, девяностыми.
Дело не в том, чтобы соглашаться с этой оценкой. Или не соглашаться.
Дело в том, что человек, который носил домашние тапочки в командировки, выращивал лимоны, пел народные песни и три раза просил отпустить его на покой, одновременно был одним из самых влиятельных и самых жестоких правителей прошлого века.
Обе вещи правда. Одновременно.
И именно поэтому спустя семьдесят лет разговор не заканчивается.