Декабристы проиграли за несколько часов. А потом тридцать лет меняли страну — там, куда их отправили умирать.
Это история о людях, которые хотели совершить революцию в столице. И совершили её в Сибири. Только никто этого не заметил.
Утро 14 декабря 1825 года. Сенатская площадь Санкт-Петербурга. На мороз вышли больше трёх тысяч человек — солдаты Московского лейб-гвардейского полка, матросы Гвардейского морского экипажа, гренадёры. За ними стояли офицеры-дворяне с идеями, вызревавшими годами в тайных обществах.
Они хотели отменить крепостное право. Устранить монархию. Превратить Россию в государство европейского образца.
Мятеж подавили до наступления темноты.
Ночью на Неве делали проруби. Историк Николай Шильдер писал о двух тысячах погибших. Большинство современных исследователей называют цифру скромнее — около восьмидесяти человек. Правда в том, что никто из участников в тот день особенно не хотел стрелять. Ни те, ни другие.
Пятеро лидеров были повешены. Остальных — в кандалы и на восток.
Вот тут и начинается настоящая история.
Среди тех, кого отправили в Сибирь, был Дмитрий Завалишин — морской офицер, человек с энциклопедической головой и характером, который не умел молчать. В Забайкалье, под Читой, он обустроился и... начал писать в местную прессу. Разоблачал злоупотребления чиновников. Губернские власти скрипели зубами, но поделать ничего не могли — формально он был просто ссыльным, занимавшимся публицистикой.
Когда в 1856 году декабристов помиловали, Завалишин и не думал возвращаться.
Ему пришлось буквально приказывать уехать. Генерал-губернатор Муравьёв обратился к императору — и Завалишина в итоге выслали обратно в европейскую Россию. Человека, который отказывался покидать ссылку, выслали из ссылки.
Но до этого он успел кое-что важное. Когда читинские власти — те самые, которых он методично критиковал в газетах — затеяли городское строительство, они пришли к нему за помощью. Потому что лучше него никто не знал, как должен выглядеть настоящий город.
Завалишин скучал по Петербургу. И распланировал Читу по петербургскому принципу — клеточками, с прямыми улицами и широкими площадями. Поэтому и сегодня центральная площадь Читы — одна из самых больших за Уралом. А прямые улицы напоминают о человеке, которого туда никто не приглашал оставаться.
Это не единственный парадокс той эпохи.
Капитан-лейтенант Константин Торсон — кругосветный мореплаватель, адъютант начальника Морского штаба — в сибирской ссылке собственными руками построил молотильную машину. Андрей Андреев поставил мукомольную мельницу, где молол муку для всех желающих бесплатно. Владимир Бечаснов построил маслобойню. Тот же Завалишин выводил породы молочных коров, держал сорок лошадей и выписывал из столицы семена овощей — раздавая их крестьянам даром.
Муравьёв-Апостол учил местных сажать картофель. В то время в Сибири картофель был экзотикой.
А Владимир Раевский — участник войны 1812 года, сын одного из богатейших дворян Курской губернии — в сибирском поселении вырастил первые в истории края арбузы. Показал крестьянам, как работать с парниками. Женился на неграмотной крестьянке, воспитал девятерых детей. Заложил сад, который существует по сей день.
Люди, мечтавшие о конституции, учили сибиряков агрономии.
Это не было смирением. Это было другой формой той же самой идеи.
Теперь о тех, кто остался в истории с другим знаком.
Павел Пестель — один из главных идеологов восстания, командир полка, автор «Русской правды» с её радикальными республиканскими идеями. На следствии он подробнейшим образом назвал всех, кто был причастен к тайным обществам. Всех.
На военной службе его уличили в растрате. Он доносил на сослуживцев. Со своими солдатами обращался жестоко — потом объяснял это желанием вызвать у них бунт против царя. Звучит как оправдание постфактум.
И вот что особенно любопытно: в своём проекте будущей России Пестель планировал увеличить тайную полицию с сорока человек до пятидесяти тысяч. Борец за свободу строил проект тотальной слежки.
Он единственный из декабристов, кого судили одновременно по политической и уголовной статье. Повешен в июле 1826 года вместе с четырьмя другими руководителями.
Не все, кто вышел на Сенатскую площадь, были людьми, которых хотелось бы видеть у власти.
Среди тех, кто выжил и отправился на каторгу, был юнкер Александр Луцкий. На этапе он заплатил уголовнику шестьдесят рублей и поменялся с ним именами. Под именем Агафона Непомнящего осел в сибирском селе — и прожил так несколько лет, пока в 1830 году обман не раскрыли.
Ему дали сто ударов розгами и отправили в Нерчинскую каторгу в кандалах.
На каторге он вёл себя примерно. Администрация разрешила жить вне острога. Луцкий воспользовался этим и бежал. Был пойман. Посажен. Снова отправлен на каторгу — на этот раз прикованным к тачке.
Двадцать лет он возил руду.
В 1850 году вышел на поселение. Обзавёлся семьёй. Дворянское образование помогло найти должность с жалованьем триста рублей серебром в год. В 1857-м ему и его детям вернули права по происхождению.
Человек, которого приковывали к тачке, дожил до реабилитации.
Теперь о женщинах.
Одиннадцать из них приняли решение последовать за мужьями. Все — из знатных родов, от княжеских до баронских. Николай I предложил им развод. Они отказались.
За этот отказ их лишили имущественных и наследственных прав. Оставили минимальное содержание. Обязали отчитываться в расходах перед начальником рудников.
Самой молодой была Мария Волконская — двадцать лет, когда она уехала. Отец проклял её. Не пускал. Но незадолго до смерти назвал её «самой удивительной женщиной, которую знал».
Екатерина Трубецкая прибыла в Сибирь одной из первых. Двадцать шесть лет. Увидела мужа через щель тюремного забора — в рваном тулупе, в кандалах — и потеряла сознание. Все тёплые вещи она раздала каторжникам. Сама отморозила ноги.
Это не романтика. Это выбор, за которым стояла цена.
И ещё один человек в этой истории заслуживает отдельного слова.
Комендант Нерчинских рудников Станислав Лепарский — генерал-лейтенант, воспитанник иезуитской школы — получил задание следить, что именно читают ссыльные. Декабристы выписывали горы книг. На иностранных языках.
Лепарский знал четыре иностранных языка. Для образованного человека того времени это было немало. Но книг было больше, языков не хватало.
Он какое-то время пытался разобраться в тематике. Потом махнул рукой.
И больше не мешал.
В этом жесте — больше человечности, чем в половине официальных манифестов той эпохи.
Декабристы хотели изменить Россию одним утром на площади. Не вышло. Вместо этого они провели в Сибири десятилетия — строя мельницы, прокладывая улицы, выращивая арбузы, обучая крестьян.
Революция не случилась. Но кое-что всё же изменилось.
Просто не там, где они планировали.