Весной 1939 года сотрудники НКВД вскрыли квартиру своего бывшего шефа. Они были готовы к чему угодно. Но не к этому.
Николай Ежов — человек, чьим именем назвали целую эпоху. «Ежовщина». Два года массового террора, 1937–1938, когда через расстрельные списки прошло больше 680 000 человек. Он подписывал приговоры пачками. Лично присутствовал на допросах. Говорят, что маленький рост — метр пятьдесят один — он компенсировал с лихвой.
А потом пришла его очередь.
Квартира на Малом Палашевском переулке была просторной. Хорошей. Такой, какую дают людям с властью. Обыскивать её пришли те самые люди, которых Ежов когда-то натаскивал, ставил на должности, отправлял с ночными ордерами к чужим дверям.
И вот теперь они стояли у его письменного стола.
В верхнем ящике лежали пули. Не россыпью — аккуратно, каждая завёрнута в бумагу. На бумаге — фамилии. «Зиновьев». «Каменев». «Смирнов».
Три старых большевика, соратники Ленина. Все трое расстреляны в августе 1936-го — ещё при предшественнике Ежова, Генрихе Ягоде. Значит, эти пули были изъяты при обыске у Ягоды в марте 1937-го и каким-то образом перекочевали к его преемнику.
Ежов хранил их. Бережно. В белых бумажных свёртках.
Зачем?
Это не официальный трофей, не вещественное доказательство. Это что-то личное. Сувениры из чужих расстрелов. Реликвии системы, которой он служил. Понять логику этого коллекционирования сложно — но именно такие детали говорят о человеке больше, чем любые показания на допросах.
По соседству на книжных полках стояли запрещённые книги. Около ста брошюр и книг белоэмигрантских и троцкистских авторов. Формально — рабочие материалы наркома, который должен знать врага в лицо. Но сто экземпляров? Это уже библиотека. Личная.
Может, Ежов читал их не как донесения, а как идеи.
В шкафах за томами художественной литературы прятались пистолеты. «Вальтер» и «Браунинг» — по отдельности, в разных секциях. Ещё один «Вальтер» лежал заряженным прямо в столе. Охрана, паранойя или что-то другое — сложно сказать. Человек, который отправил под расстрел сотни тысяч, явно понимал: очередь может дойти и до него.
Пистолет ждал. Так и не пригодился.
За теми же книжными шкафами прятался алкоголь. Полные бутылки водки. Початые. Пустые. Прятать пустые бутылки — это уже не про конспирацию. Это про что-то другое. Может, он и сам не мог объяснить, зачем.
Из сундучка в кабинете извлекли предметы, которые сотрудник НКВД Шепилов занёс в рапорт с очевидным смущением. Всё это тоже было изъято ранее у Ягоды — и тоже перешло по наследству к следующему хозяину Лубянки.
Интересная традиция.
К тому времени у Ежова уже два года как не было жены. Евгения Хаютина умерла в ноябре 1938 года — официально от передозировки снотворного. Неофициально — по некоторым данным, сам Ежов мог приложить к этому руку, зная, что арест неизбежен, и не желая, чтобы она попала на допросы. Впрочем, доказательств нет.
Арест пришёл в апреле 1939 года. Его взяли тихо — без публичных объявлений, без газетных статей. Сталин умел убирать ненужных людей аккуратно. Народ не узнал ни о задержании, ни о том, что было дальше. О падении Ежова можно было догадаться лишь косвенно: города, улицы, заводы, которые носили его имя, вдруг начали называться иначе. Человек просто растворился.
Пошли слухи. Бежал в Германию. Работает консультантом у Гитлера. Содержится в одиночной камере. Заведует баней на Колыме. Сошёл с ума.
Реальность оказалась скромнее.
Ежова поместили в спецобъект №110 — тюрьму НКВД, которая располагалась на территории Свято-Екатерининского монастыря в подмосковном Видном. Камеры там были переделаны из монашеских келий: узкие каменные пеналы, глубиной около двух метров, шириной полтора. Маленькое окошко под потолком — только небо видно.
Монахи в этих кельях замаливали грехи перед Богом. Ежов в такой же ждал советского суда.
Приговор привели в исполнение в феврале 1940 года.
Как именно он себя вёл — неизвестно. Показания свидетелей расходятся кардинально. Одни говорят: тащили волоком, он икал и визжал. Другие утверждают: шёл сам, перед расстрелом сказал «Передайте Сталину, что умираю с его именем на устах» и запел «Интернационал».
Скорее всего, не было ни того ни другого. Исполнение приговоров в НКВД было строго закрытым мероприятием — никаких лишних свидетелей, никаких мемуаристов рядом. Так что обе версии — это либо легенда, либо намеренный миф.
Никто не знает.
Вот в этом и есть главная ирония. Человек, который знал о тысячах людей всё — где живут, с кем дружат, что думают по ночам, — сам ушёл в полную безвестность. Ни суда на виду у публики, ни некролога, ни официального сообщения. Имя стёрли с карт, из учебников, с мемориальных досок.
Система, которую он строил, сделала с ним именно то, что он делал с другими.
Квартира на Малом Палашевском осталась стоять. Там до сих пор живут люди. Они, скорее всего, не знают, что однажды в ящике письменного стола здесь лежали аккуратно завёрнутые пули с чужими фамилиями.
И что пистолет в столе так и не выстрелил тогда, когда это имело бы хоть какой-то смысл.