— Ты всё переписал?
Я уже убирал ручку в пенал, когда Дима наклонился ко мне через парту. Сказал это тихо, почти шёпотом, но с какой-то странной улыбкой.
— Ну да, как всегда, — ответил я и хлопнул тетрадью. — У тебя же всё правильно.
Он на секунду задержал на мне взгляд, будто хотел что-то добавить, но потом только кивнул:
— Ну… посмотрим.
«Посмотрим?»
Я хмыкнул. Странная фраза для человека, который последние три года писал контрольные на одни пятёрки.
Мы вышли из класса вместе со всеми. В коридоре стоял привычный гул.
Я чувствовал себя спокойно и даже слегка довольным — контрольная была сложная, половина класса явно завалила. А я — нет. Потому что сидел за Димкой.
— Слушай, — я догнал его у раздевалки. — Там в третьем задании ты x в квадрате оставил или раскрыл скобки?
Он застегнул куртку и пожал плечами:
— Я сначала оставил, потом раскрыл скобки.
— В смысле ты исправил? — я нахмурился.
— Да так, — он снова улыбнулся странной улыбкой. — Ты же переписал, да?
— Ну да.
— Ну и отлично.
Он развернулся и пошёл к выходу, даже не попрощавшись. Я остался стоять с курткой в руках и ощущением, будто только что что-то упустил, но сам не понял что.
На следующем уроке математики, учительница зашла в класс с нашей стопкой тетрадей.
— Ну что, — сказала она. — Контрольная показала, кто действительно понимает тему, а кто просто надеется на удачу.
Кто-то в классе нервно засмеялся.
— Некоторые работы меня, честно говоря, удивили, — продолжила учительница.
У меня внутри неприятно ёкнуло.
Тетради она раздавала по списку.
— Петров — четыре.
— Сидорова — три.
— Орлов — два.
Каждый раз, когда звучала чья-то фамилия, я мысленно примерял оценку на себя. Главное — не ниже тройки. Но должно быть пять, если у Димы пять.
— Климов, — наконец сказала она, — пять.
Класс зашевелился. Дима всегда получал пятёрки, так что тут никто не удивился. Он спокойно взял тетрадь и даже не стал её открывать.
Моё сердце почему-то ускорилось.
— Ильин, — она посмотрела на меня, — два.
— Что? — вырвалось у меня, прежде чем я успел себя остановить.
Я взял свою тетрадь и сразу открыл. Красные исправления тянулись почти через каждую страницу. В третьем задании — жирный крест. В четвёртом — тоже. И рядом в углу аккуратно выведена оценка два.
Я машинально посмотрел на Диму.
Он повернулся ко мне. И на этот раз не улыбался.
— Я же говорил, что исправил, — тихо сказал он.
— Но я переписал до того, как ты исправил, — слова путались, язык словно не слушался. — Почему ты не сказал?
Он пожал плечами:
— А ты спрашивал?
Мне показалось, что на нас смотрит весь класс.
Учительница резко постучала ручкой по столу:
— Разговоры после урока.
Я сидел, но уже не слышал, что она объясняет у доски. Перед глазами стояла одна и та же мысль, крутившаяся, как заевшая запись:
«Он специально оставлял неправильный ответ. Чтобы я его переписал.»
Если честно, я даже не помню, когда это началось.
Кажется, ещё в пятом классе, на первой серьёзной контрольной по математике. Я тогда открыл тетрадь, посмотрел на задания и в голове стало пусто.
Зато передо мной сидел Димка. Он писал так уверенно, будто задачи сам придумывал.
Я тогда наклонился вперёд и тихо прошептал:
— Дим дай глянуть третье?
Он сначала даже не понял, о чём я. Повернул голову:
— Ты что, не сделал?
— Да не, я сделал, просто проверить хочу, — соврал я.
Он поколебался секунду, потом чуть сдвинул тетрадь в сторону. Я быстро переписал решение.
После урока я сказал:
— Спасибо, выручил.
Он только пожал плечами:
— Да ладно.
Потом это стало повторяться.
На каждой контрольной я сначала делал вид, что думаю, вертел ручку, смотрел в окно, а потом наклонялся:
— Дим, ну что там в первом?
— Дим, покажи второй.
— Дим, я вообще не понял тему, дай списать, а?
Он почти всегда сначала вздыхал, но всё равно сдвигал тетрадь.
Мне это казалось нормальным. У нас же в классе многие так делали. Просто у меня был самый удобный вариант, отличник прямо передо мной.
Я не был двоечником. Я просто не любил сидеть дома над учебниками. После школы хотелось поиграть, выйти во двор, залипнуть в телефон. Домашку я делал по минимуму, чтобы не отчитали. А вот разбираться в формулах и правилах, зачем, если есть Дима?
Он был полной моей противоположностью. Тихий, собранный, с этим своим вечным аккуратным рюкзаком, в котором всё лежало по отделениям. У него даже тетради выглядели так, будто их печатали на заводе — ни помарок, ни загнутых углов.
Учителя его любили. Родители им гордились. А я иногда даже шутил:
— Дим, если бы не ты, я бы уже на второй год остался.
Он на такие шутки улыбался, но как-то натянуто.
Иногда он всё-таки пытался возражать.
— Слушай, может, попробуешь сам сделать? — сказал он однажды перед контрольной. — Там не так сложно.
Я отмахнулся:
— Да успею ещё. Сейчас просто времени не было.
На самом деле время было. Просто я опять весь вечер смотрел ролики и переписывался.
— Ну ладно, — сказал он и больше ничего не добавил.
И я решил, что его это вообще не волнует.
Со временем я перестал даже говорить «спасибо». Не специально, просто это стало чем-то само собой разумеющимся. Как будто так и должно быть. Он пишет, а я переписываю.
Мы даже почти не разговаривали об этом. Я просто наклонялся и шептал:
— Дай.
И он молча пододвигал тетрадь.
Ни разу за все три года я не подумал, что ему это может быть неприятно. Мне казалось, что если бы он не хотел, он бы просто отказал. Значит, раз не отказывает, значит, всё нормально.
Я даже иногда хвастался пацанам:
— Да чё вы паритесь? Садитесь рядом с отличником — и жизнь будет легче.
Я говорил это смеясь, не замечая, как Дима в этот момент опускал глаза в тетрадь и делал вид, что ничего не слышит.
И только потом, когда я держал в руках свою первую честную двойку, до меня дошло, он помогал мне не потому, что ему это нравилось. Он просто не умел сказать «нет».
Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что всё начало трещать задолго до этой контрольной. Просто тогда я не замечал — или не хотел замечать.
Первый звоночек был в начале восьмого класса, когда нас пересадили. Диму посадили на первую парту, а меня — на третью. Я сразу почувствовал себя так, будто у меня забрали костыль.
— Блин, — прошептал я на перемене, — а как я теперь буду?
— Как все, — спокойно ответил Димка, закрывая тетрадь. — Сам.
Я засмеялся:
— Очень смешно. Пойду к классной, скажу, что плохо вижу с третьей парты.
И я правда пошёл. Меня снова посадили позади Димы. Я был доволен, а Дима только кивнул, будто это его вообще не касалось.
Потом была история с проектом по физике. Нужно было сделать презентацию в парах. Я сразу предложил:
— Дима давай вместе.
Он согласился. Мы договорились, что я сделаю оформление, а он — расчёты и текст. В итоге я в последний вечер просто скачал пару картинок из интернета и вставил их в слайды, а он писал схемы и формулы.
Учитель долго смотрел нашу работу, потом сказал:
— Отлично. Видно, что вы оба постарались.
Я даже гордо выпрямился. А Дима только тихо сказал:
— Ага.
После урока он спросил:
— Ты вообще читал, что я там написал?
— Ну, я пробежался, — соврал я. — Главное, что пятёрку поставили.
Он кивнул, но в этот раз не улыбнулся.
Ещё один момент я вспомнил уже после всего.
На контрольной по алгебре в середине года я, как обычно, наклонился:
— Дим, третий номер.
Он сделал вид, что не услышал. Писал дальше, не поднимая головы.
— Дим, — повторил я, чуть громче.
Он вздохнул, сжал ручку и всё-таки подвинул тетрадь. Но сделал это резко, так, что она почти съехала со стола.
— Чего ты злишься-то? — прошептал я.
— Ничего, — ответил он, не глядя на меня. — Просто пиши быстрее.
Я тогда обиделся. «Ну подумаешь, попросил. Он же всё равно сам всё уже решил.»
И когда я получил двойку, все эти мелочи вдруг стали выглядеть как предупреждения, которые я просто игнорировал.
Я сидел, уставившись на двойку, будто она могла исчезнуть, если смотреть достаточно долго.
Дима спокойно складывал вещи. Как будто ничего особенного не произошло. Это бесило больше всего.
Я встал так резко, что стул скрипнул по полу, и догнал его уже в коридоре.
— Подожди, — сказал я, хватая его за рукав. — Нам надо поговорить.
Он остановился. Просто посмотрел на меня своими спокойными глазами.
— Ты специально это сделал? — выпалил я, почти шёпотом, чтобы не слышали другие.
Он вздохнул.
— Что именно?
— Не прикидывайся, — я почувствовал, как внутри всё закипает. — Ты дал мне неправильный ответ. Ты же знал, что я перепишу. Зачем ты это сделал?
Он облокотился на перила и какое-то время молчал. Я уже собирался снова на него наорать, но он наконец сказал:
— Я три года делал за тебя контрольные.
Я моргнул:
— Что?
— Ты ничего не знал, наклонялся ко мне и шептал: «Дим, дай списать». Каждый раз. — он пожал плечами.
Я почувствовал, как слова застревают в горле:
— Ну так ты же мог просто сказать «нет».
Он усмехнулся:
— Я пытался. Помнишь, когда сказал тебе попробовать самому? Ты не захотел.
Дима продолжил, всё так же тихо:
— Ты даже не пытался понять, что я пишу. Просто переписывал. Иногда даже не смотрел, правильно ли переписал — лишь бы было что сдать.
Мне хотелось возразить, но в голове всплывали сцены, как я наспех переписываю, даже не вникая в цифры.
— И перестал говорить спасибо, — добавил он после паузы.
Я почувствовал, как к лицу приливает жар.
— Да я говорил.
— Иногда. В начале, — он кивнул. — Потом ты просто стал считать это нормой. Как будто я обязан тебе.
Мы замолчали. Кто-то хлопнул дверью, прошли девятиклассники, громко обсуждая что-то своё.
— Поэтому ты решил меня подставить? — тихо спросил я.
Дима покачал головой:
— Я не хотел тебя подставлять. Я просто в этот раз написал как ты хотел, просто цифры в которые ты не вникаешь.
Он посмотрел на меня прямо:
— Я подумал, если ты получишь двойку, может, наконец поймёшь, что так нельзя бесконечно пользоваться моей добротой.
От этих слов стало неприятно пусто внутри. Потому что я сам загнал себя в эту ситуацию.
— Мог бы просто отказаться, — пробормотал я, глядя в пол.
— Мог, — согласился он. — Но ты бы тогда просто обиделся и сказал бы, что я зазнался.
Он сказал это так устало, как человек, который наконец перестал тащить чужой рюкзак.
Я не знал, что ответить.
После той двойки я пару дней ходил, как в тумане. Вроде всё было как обычно, те же уроки, те же коридоры, те же пацаны.
Дима всё так же сидел передо мной. Я больше не наклонялся. Один раз хотел даже начал шептать его имя, но вовремя осёкся и сделал вид, что кашлянул.
Через неделю учительница объявила:
— В пятницу будет ещё одна контрольная. Тема та же, но задания другие. Посмотрим, кто сделал выводы.
Эта фраза будто специально была для меня. В животе неприятно сжалось.
В тот вечер я открыл учебник, листал страницы, и формулы казались написанными на каком-то чужом языке.
— Чего ты там так долго возишься? — заглянула в комнату мама. — Обычно ты уже в это время в телефоне лежишь.
— Контрольная будет, — буркнул я.
Она удивлённо подняла брови, но ничего не сказала.
Я пытался решать задачи. Стирал, писал заново, злился. Иногда хотелось плюнуть и просто лечь спать.
На контрольной я сидел, уставившись в первый номер, и чувствовал, как потеют ладони. Дима впереди писал, как обычно, быстро и уверенно. Я видел только его плечи.
Я написал условие, потом формулу и завис. Минуту, две. В какой-то момент я даже поймал себя на том, что слегка наклоняюсь вперёд по старой привычке. Я резко откинулся назад и уставился в свой лист.
«Думай. Просто попробуй подумать.»
Я начал перебирать в голове то, что вчера читал. Медленно, неуверенно, как будто шагал по незнакомой дороге в темноте. Где-то ошибался, возвращался, перечёркивал.
Когда прозвенел звонок, у меня не было ощущения победы. Скорее усталость — такая, будто я не сидел сорок минут, а бежал кросс.
Тетради раздали через два дня.
— Ильин, — сказала учительница, глядя на меня поверх очков, — три.
Я на секунду не поверил, что ослышался.
— Три? — переспросил я.
— Да. Ошибок много, но видно, что ты работал.
Я взял тетрадь и сел. Красные исправления снова были, но их было меньше. И рядом в углу стояла аккуратная оценка тройка.
Впереди Дима повернулся:
— Поздравляю, — сказал он тихо. — Прогресс.
Я фыркнул:
— Всего лишь тройка.
Он пожал плечами:
— Зато твоя.
И вот я сижу и смотрю на свою контрольную и понимаю, что каждая ошибка здесь моя. Неправильная, неловкая, но честная.
А теперь подумай, если бы рядом всегда был кто-то, кто делает работу за тебя, ты бы действительно научился сам?