Мне кажется, даже бакинцы не до конца осознают, чем был Баку второй половины XIX века для мировой общественности, насколько громко звучало название города для просвещенной публики. В какой-то мере это можно сравнить с мифическим Эльдорадо, которое занимало умы людей по всему миру после открытия Колумбом Америки. Только Баку существовал реально, и добывались в нем не золото и драгоценные камни, коих было много и в других местах, а уникальный продукт — нефть.
После промышленной революции, когда стало понятно, что замена паровых двигателей на машины с использованием продуктов переработки нефти дает многократное увеличение производительности, темная тягучая жидкость превратилась в "черное золото", затмив первоисточник названия.
О нем гремели все газеты. Писались художественные произведения. Каждый второй землевладелец мечтал на своем участке обнаружить бьющий нефтяной фонтан. А нефть в достаточном количестве была только в двух местах — на Апшеронском полуострове и в штате Пенсильвания. На них, вплоть до XX века, приходилось 97% процентов мировой добычи. Причем в Баку ее использовали издревле и он на первых порах опережал США как в технологи, так и в объемах.
Поэтому нет ничего удивительного, что в Баку интересовались и приезжали не только страждущие разбогатеть, но и творческие люди — всем было интересно увидеть это чудо.
Из известной пишущей братии кто только не приезжал в Баку. Из того что помню я, и о чем когда-то писал, это: Дюма, Чехов, Куприн, Брюсов, Островский, Маяковский, Есенин, Демьян Бедный, Фадеев, Теодор Драйзер, Бунин, Александр Грин.... И это только те, кто до сегодняшнего дня сохранил свою значимость. Еще больше было известных в свое время литераторов, слава которых сегодня угасла.
В Баку был и Герберт Уэллс, который со времен моего детского увлечения фантастикой и приключениями шел парочкой с Жюлем Верном. О последнем и пойдет речь.
Жюль Верн в Баку
Документальных свидетельств пребывания классика приключенческой литературы в Баку нет. В этом нет ничего удивительного. Большинство свидетельств о пребывании известных людей в городе — это их письма, написанные из губернской столицы. Или, как в случае с Дюма, встречи с высшим бакинским обществом. Если не было ни того, ни другого, то зафиксировать пребывание в городе крайне сложно.
Но есть произведения, оставленные известными литераторами потомкам. По описанию в них Баку мы можем сделать достаточно достоверные выводы.
Как-то я уже проводил подобный анализ на основании трудов Ильфа и Петрова.
У Жюля Верна все значительно основательней. В своем романе "Клодиус Бомбарнак. Записная книжка репортёра об открытии большой Трансазиатской магистрали (Из России в Пекин)" (1893) он посвящает немало места описанию Баку.
Считается, что Жюль Верн писал свой роман, используя рассказ о своем путешествии Поля Надара, с которым у него были близкие отношения, и который оставил после себя россыпь фотографий Баку 1890 года. Другие источники пишут, что снимки Надара только вдохновили Верна на написание произведения. Так ли это, мы никогда не узнаем. В любом случае, думаю, будет интересно почитать.
О Баку
(Все снимки Баку Поля Нодара)
В мае под этими широтами даже к шести часам вечера свет не спешит уступать место сумеркам. Я раскрываю дорожный справочник и внимательно изучаю приложенную к нему карту, позволяющую проследить путь — станцию за станцией — от Тифлиса до Баку. Не знать, куда именно несёт тебя поезд, в какой момент локомотив поворачивает — на северо-восток или юго-восток, — для меня было бы почти мучением. Тем более что скоро опустится ночь, а мои глаза отнюдь не обладают кошачьей способностью видеть в темноте.
Из путеводителя я узнаю прежде всего, что железная дорога почти повторяет линию старинного гужевого тракта, соединяющего Тифлис с берегами Каспия. Оба пути проходят через Навтлуг, Пойли, Акстафу, Долляр, Елизаветполь, Кюрдамир, Аляты и, наконец, Баку, пересекают долину Куры. Железной дороге, по всем законам инженерного искусства, не пристало петлять — она стремится к прямоте, и Закавказская линия в полной мере отвечает этому требованию.
Среди всех этих названий моё воображение особенно зацепилось за Елизаветполь (Гянджа). Ещё до получения депеши от «XX века» я рассчитывал задержаться там на целую неделю. Слишком уж заманчивыми казались описания этого города… И вот теперь — всего лишь короткая остановка между двумя и тремя часами ночи! Вместо залитых солнцем улиц — лишь размытые тени в лунном свете.
Стоянка — десять минут. Больше расписание не позволяет.
Поезд трогается, и Елизаветполь остаётся позади. Что же я успел разглядеть в этом прелестном городке, раскинувшемся на берегах Ганжачая — притока Куры, в каких-то ста семидесяти километрах от Тифлиса? Где те утопающие в зелени кирпичные домики, где старинные руины, где мечеть начала XVIII века, где Майданская площадь, о которой я столько читал? Лишь смутно различил я в полутьме верхушки высоких платанов — прибежище ворон и дроздов, дарующих тень в летний зной. На берегу бурной речки, серебряной лентой тянущейся вдоль главной улицы, мелькнули дома с палисадниками, напоминающими зубчатые крепости. Всё остальное растворилось в клубах пара, вырывающегося из локомотива.
Почему же эти дома выглядят так, словно готовы к обороне? Ответ прост: Елизаветполь не раз подвергался набегам ширванских лезгин-горцев, чьё происхождение, по преданиям, восходит к временам Аттилы.
Близилась полночь. Усталость брала своё, веки тяжелели, но профессиональная привычка не позволяла полностью отдаться сну: я решил дремать вполглаза, вполуха.
И всё же меня убаюкал ритмичный стук колёс, прерываемый свистками, лязгом сцепок и оглушительным грохотом встречных поездов. На коротких остановках раздавались громкие крики с названиями станций, хлопали двери с металлической резкостью.
Так, сквозь сон, я слышал: Геран, Евлах, Ляки, Уджары, Кюрдамир, затем Карасу, Наваги… Я тянулся к окну, но разглядеть что-либо было невозможно — меня бесцеремонно вытеснили с моего углового места.
В конце концов я погрузился в глубокий сон, забыв обо всём — даже о храпе моего соседа-янки. Тем временем поезд прибыл в Аляты, простоял там десять минут и отправился дальше — а я так ничего и не заметил. Какая досада! Ведь именно оттуда можно было бы впервые увидеть Каспийское море, те самые места, где проходили войска Петра Великого… Немного сведений из Буйе и Ларусса — и получился бы целый историко-фантастический очерк. Впрочем, воображению порой достаточно намёка — вовсе не обязательно видеть всё собственными глазами.
— Баку! Баку!..
Крики разбудили меня.
Было семь утра.
Раз уж судьба занесла меня в Баку, да ещё и подарила всего полдня на знакомство с ним, терять нельзя ни минуты.
Название этого города, возможно, и не пробудит особого интереса у читателя. Но стоит сказать, что Баку — это столица огнепоклонников, — и воображение сразу оживает.
Окружённый тройным кольцом зубчатых стен, город раскинулся на Апшеронском полуострове, у крайних отрогов Кавказа. Где я — в России или в Персии? Формально — в Российской империи, ведь Грузия уже стала её частью. Но дух Востока здесь так силён, что невольно ощущаешь себя на персидской земле.
Я осматриваю ханский дворец — памятник, словно вышедший из сказок о Шахрияре и Шахразаде, «дочери луны». Резьба по камню так свежа, будто мастер только что отложил резец. Рядом возвышаются минареты старой мечети. В неё можно войти, не снимая обуви, но муэдзин уже не поднимается на башню, чтобы призывать к молитве.
Вместе с тем в Баку есть и совсем иные кварталы — почти русские по облику и нравам: деревянные дома, лишённые восточной пышности; внушительный вокзал, не уступающий европейским; современный порт, где сотни труб выбрасывают в небо густой дым от каменного угля.
И это в городе нефти! Зачем здесь уголь, если сама земля Апшерона, бесплодная на вид, пропитана минеральными маслами? Стоит пробурить скважину — и газ вырывается наружу. Поднеси огонь — и вот уже готово освещение, готово отопление. Настоящее чудо природы — неиссякаемый природный газгольдер.
Мне хотелось посетить знаменитый храм огня Атешгях, но он находится в двадцати двух верстах от города, и времени у меня не было. Там веками горит вечный огонь, поддерживаемый парсийскими жрецами — выходцами из Индии, убеждёнными вегетарианцами.
Вспомнив, что ещё не завтракал, я направился в вокзальный ресторан — следовать аскетическим привычкам жрецов я не собирался.
Наспех перекусив, я снова отправился бродить по городу. На улицах мне попадались лезгины во всём своём великолепии: серые черкески с патронташами, ярко-красные бешметы, серебряные вышивки, мягкие сапоги, белые папахи. Через плечо — ружьё, на поясе — шашка и кинжал. Они выглядели так, будто сошли со страниц героической хроники.
К двум часам дня мне уже нужно было направляться к пристани, по дороге заглянув на вокзал за своим скромным багажом.
Набережная кипела жизнью. Баку — крупнейший порт Каспийского моря, вернее, огромного замкнутого озера. Ни Дербент, ни другие города не могут соперничать с ним по объёму торговли. После открытия порта в Узун-Ада транзит здесь вырос многократно: Закаспийская железная дорога связала Европу с Туркестаном.
Кто знает — быть может, когда-нибудь вдоль персидской границы пройдёт новая магистраль, соединяющая Россию с Индией. Тогда исчезнет необходимость переправляться через Каспий. А если море когда-нибудь обмелеет — не проложат ли рельсы прямо по его дну?
Но это — дела будущего. Пока же нужно садиться на пароход.
Судно «Астра», принадлежащее обществу «Кавказ и Меркурий», совершает рейсы трижды в неделю. Широкое и грузное, оно больше приспособлено для перевозки товаров, чем пассажиров. Но для однодневного перехода привередничать не приходится.
На причале толпа: одни уезжают, другие провожают, третьи просто любопытствуют. Среди пассажиров — туркмены, европейцы, персы и даже двое китайцев.
Палуба завалена тюками и ящиками, укрытыми просмолённым брезентом. Пассажирам отведено место на корме — и то с трудом.
Наконец «Астра» отходит от причала, её колёса вспенивают воду, и берег начинает медленно удаляться.
Примерно в четырёхстах метрах впереди я замечаю странное волнение — будто море кипит изнутри. Стоя у борта с сигарой, я наблюдаю, как исчезает за горизонтом Апшеронский мыс, как тает в дымке Баку, как на западе вырисовываются контуры Кавказа.
От сигары остаётся лишь окурок. Я бросаю его за борт — и в тот же миг вокруг судна вспыхивает огненное кольцо.
Оказывается, это был подводный нефтяной источник. Достаточно было одной искры… чтобы море загорелось.