1935 год
- Закончен мой путь на земле, Вань, - слабым голосом прошептала Акулина Терёхина, - и не говори ничего, чтоб утешить меня. Силы уходят, и дышать уж тяжело становится.
- Будут силы, ты только пей снадобье, что матушка моя для тебя приготовила, - ответил Иван, держа супругу за руку. Ему было невыносимо больно и сердце ныло от осознания того, что он её теряет.
- Родительница твоя знает толк в травах, и снадобье хорошее дала, - слабо улыбнулась Акулина, - телу легче становится, и силы будто бы прибывают. Да только душа всё равно знает, что кончина близко.
- Пей отвар, родная, держаться тебе нужно ради детишек наших. Вовка-то как без тебя? А Настюшка? Она ж только ножками своими пошла. И мамку с папкой лишь звать научилась. Нельзя тебе помирать.
- Отвары, Ванечка, лишь муки мои продлевают. Выпью, и кажется, что оклемалась. А потом боль с новой силой. Не стану пить, и не уговаривай. Лучше душу мою успокой, поговори со мной о том, что пуще всего сердце моё тревожит.
- Говори, родненькая, всё для тебя сделаю.
- Когда не станет меня, детишек не бросай.
- Да что ж ты такое говоришь? Как же я их брошу?-
- О Настёне не волнуюсь, вижу, как печёшься о нашей дочке. А вот Вова…неродной же он тебе. Вот и сердце не на месте у меня...
- Ох, Акулина, неужто о плохом думаешь? Чем же я заслужил такое? Ты ведь знаешь, что я к Вове твоему, как к родному сыну. Порой, думается, и о родном бы так не пёкся.
- Знаю, знаю, повезло мне с тобой, Ванечка! Ты всегда к нему добр был. Только Вова-то мой с характером. Вдруг чего натворит или нагрубит…
Иван вздохнул. Нелегко давалось ему общение с пасынком – тут Акулина была права. И всё же, видит Бог, он пытался. И будет пытаться во что бы то ни стало.
- Не думай об этом, - прошептал муж, - Вова всегда будет мне сыном, что бы он ни натворил. Но ты не печалься, голубушка, молодой он ещё. Годы пройдут, остепенится. И устыдится сам своих плохих поступков.
- Ты уж по строже с ним, Ваня.
- Буду, буду, родненькая. Не забалует он у меня!
- Пообещай, Ванечка, что не прогонишь и не откажешься от него.
Иван прижал к своим губам холодную, безжизненную руку жены и нежно поцеловал. Затем кивнул и дал Акулине обещание, которого она так ждала. На мгновение глаза несчастной засияли, а на бледной коже будто бы проступил румянец. Но почти сразу взгляд её стал безжизненным, а лицо застыло маской.
***
Что уж говорить, знал Иван, что конец близок. День за днём видел он, как Акулину покидает постепенно жизнь. Он сходил с ума, думая о том, что она чувствует, какую боль... Ему самому казалось непостижимым, что в этой тихой, худенькой женщине кроется неимоверное мужество.
Как похудела Акулина за эти месяцы! Исчезла очаровательная пухлость её округлого лица, щёки стали впалыми, а вокруг глаз появились синяки. Золотистые локоны почему-то стали серыми, тонкими и безжизненными.
Иван провёл рукой по лицу покойной, закрывая ей глаза. Ему хотелось рыдать, он бы и дал волю чувствам, да только за стенкой послышались голоса. Настя проснулась, а, значит, сейчас прибежит к ним. Она ещё совсем малая, наверное, и не поймёт ничего. А всё ж предстоит девчонке ощутить страшное – нет мамы… Мамы больше нет.
Предстоящего разговора с пасынком Иван боялся больше всего. Четырнадцатилетний парень всегда был ему поперёк горла. И не потому что отчим как-то невзлюбил мальчишку, потому что тот не являлся его родным сыном. Напротив, он всегда пытался найти с ним общий язык, почти не ругал и никогда не наказывал.
Порой мальчонка вытворял такое, за что родной сын крепко схлопотал бы от Ивана. Но отчим жалел Вову, который до пяти лет жил с одной лишь матерью. Потому пытался добром и лаской донести до парнишки прописные истины.
- Терёхин, а не твой ли пострел у бабы Зои окна в доме расколотил? – спросил как-то Григорий Ильич, что жил по соседству.
- Да мой-то со двора не выходил, - пожал плечами Иван.
- Да как же не выходил, когда я его видел в том околотке, что подальше от поля.
- А что он там делал?
- С Агаповыми носился.
- Да быть того не может! Мать запретила ему якшаться с Агаповыми. Да и я на весь день работёнкой занял. Путаешь ты, Ильич.
Иван покачал головой и пошёл поглядеть на мальца. Тому поручено было дрова в поленницу сложить. Нетяжёлые поленья-то, но много их очень, на день работы хватит мальчишке. Вот завтра воскресенье, там пусть хоть на речку с ребятами, хоть в лес. А сегодня с дровами надо бы управиться.
Глянул Иван – нет Вовки. Может быть, уработался, да пошёл воды хлебнуть? Да где ж уработался, когда ни одно полено не сложено! Так и свалены дрова в кучу – никто и не пытался их собрать.
- Акулина, а где сын-то? – спросил Иван, думая, что жена могла поручить парню какое-то дело.
- Да ты ж сам ему дрова поручил сложить, - с укоризной ответила жена, - а там ведь немало, на целый день работы! Мальчишка, небось, проголодался.
- Проголодался, что уж там, - усмехнулся Иван.
Вышел он со двора, мать свою увидел - та с вечерней дойки шла. Увидев сына, расплылась в улыбке.
- Как же хорошо сынок, что ты Вову на день работой занял, - заговорила мать, - я ж когда шла по дальним улицам, гляжу, ребята без дела носятся. И Агаповы там, вся ватага. А сам же знаешь, где эти пострелята, вечно всё не слава Богу. Уже, говорят, у бабы Зои окна в доме поколотили. Я как узнала, сразу подумала про Вовку – хорошо, что при деле. А то бы увязался за Агаповыми.
Не стал Иван тревожить матушку, понял он уже, что пасынка нет, кивнул и побежал искать проказника.
Как ни пытался отчим Вовку от бед уберечь, тот всё равно лез во всякие неприятности. Свинья, как говорится, всюду грязь найдёт.
Вовке как мёдом было намазано с Агаповыми. Та семья была неблагополучная – и дед заливал за воротник, и отец от него не отставал. А Нина Агапова всё рожала и рожала по ребёнку в год.
Сколько было в семье детей, никто из соседей толком не знал. Мало того, что своих прибавлялось регулярно, так ещё и с соседней деревни родня своих подкидывала. Поговаривали то сироты были – мамка-то у них померла, а отец на заработки ездил. Вот чтобы одни ребята не оставались, их отправляли к Агаповым, как к ближайшим родственникам.
Собираясь толпой, казались они нерушимой силой, буйствующей стихией. Их и старшие побаивались, не знали чего ожидать от стаи волчат.
Все матери строго-настрого запрещали своим отпрыскам водиться с агаповскими. А Вовку же тянуло к ним, как магнитом. И как ни ругала его матушка, как ни предостерегала, всё ж бежал мальчишка туда, где они собирались, подражал их манере говорить, безобразничал с ними.
Увидел Вовка отчима, идущего к нему, и пустился наутёк. Впрочем, Ивану удалось перехитрить его – завернул он за клуб и перехватил мальчишку.
- Ты чего, пострел, без спросу из дому сбегаешь? – закричал он и встряхнул Вовку.
- Пусти! Пусти, ты мне не отец! – кричал он, пинаясь и брыкаясь. – Не стану я у тебя спрашивать разрешения!
- Не отец, значит? Стало быть, и мать тебе не мать, а? Сколько раз говорила она тебе подальше держаться от Агаповых?
- Она говорила, не ты! Вот и пусти!
- А кому дрова сказано было в поленницу сложить?
- Да я на чуток отошёл! И заигрался. Пусти!
Иван отпустил мальчишку и вздохнул. Да что ж делать-то с этим Вовкой?
- Сынок, - тихо произнёс отчим, - погляди-ка на меня. Или нельзя мне тебя сыном называть?
- Зови, - хмуро ответил мальчишка, когда понял, что угроза миновала, и защищаться не нужно. Сейчас лучше бы помириться с отчимом – он мужик отходчивый. Лишь бы матушке не нажаловался, а то ведь расплачется. А Вовка не терпел её слёз.
- Сынок, как же нам быть с тобой? Я к тебе и так, и сяк, а всё не то. Может, ты подскажешь, как с тобой надо?
Вова пожал плечами и глаза виз опустил. Будто бы даже раскаялся парень.
- У бабы Зины ты окно разбил?
- Не я.
- А кто ж тогда? Я ведь разбираться пойду, на тебя наговор пошёл. А я за тебя с любым биться буду, никому не дам про сына моего плохое говорить, если то не правда.
- Не надо разбираться…я это. И я, бать, это…не буду больше.
Мальчишка стал сбивчиво рассказывать, как проиграл Агаповым спор. Вот и пришлось ему приказ выполнить от Герки, самого старшего из них.
- Вон оно как, - покачал головой Иван, - а если бы Герка сказал в нашем доме окна разбить, тоже бы сделал?
Парень помотал головой и вздохнул тяжело. Затем пробубнил себе под нос, что всё понял. А потом и вовсе расплакался.
- Ты ещё и ревёшь? – развёл руками отчим. – Да кто ж со слезами за проступки своими отвечает? Раз уж на Агаповых ты ровняешься, можешь даже представить, чтобы Герка вот так нюни распускал.
- За мамку боязно, - начал хныкать парень.
- За мамку? Тебе бы за себя бояться! Надаёт тебе мать подзатыльников, мало не покажется.
- Да пусть бы подзатыльников – стерпел бы. Ныть ведь будет.
- Ну, тут я тебя, сынок понимаю, сам не терплю женских слёз. Давай уж мы с тобой договоримся. Без спросу со двора не уходишь. Сказано дрова сложить – складываешь. И ни шагу больше в сторону Агаповых.
- А матушке всё расскажешь?
- Не расскажу – зачем расстраивать? Но и ты, сынок, давай уж за ум берись. Что сказано сегодня было сделать – начнёшь сегодня, а завтра закончишь, договорились?
Вовка кивнул и пожал руку отчиму. Прибежал домой, пообедал и ушёл на задний двор с дровами разбираться.
Вот только на следующий день парень убежал прямо с утра. И история, считай, повторилась. Только Вовка увязался с Агаповыми, и до ночи его не было дома. Акулина с ума сходила от тревоги, п Иван бегал по всему селу в поисках пасынка.
Уже светать начало, когда вернулся парень домой – в слезах он рассказывал, как пошёл погулять с ребятами в лес, а потом заблудился. Ругали Вовку мать с отчимом, а он всё слезами заливался.
Много ещё случаев было, от которых домашние за головы хватались. Акулина плакала, Иван еле сдерживался, чтобы не поколотить пасынка. Какие только разговоры не вёл он с мальчишкой. Когда по-доброму, тот давал обещания, но продолжал бедокурить, а уж начинал ругать да наказанием грозить, Вова визг поднимал. Мол, не отец Иван ему, и дело с концом.
- Сколько ж нам мучиться? - плакала Акулина. - Видать в родного отца пошёл, тот тоже неугомонный был.
- Перерастёт, - успокаивал Иван супругу, хотя сам не очень-то верил, что пасынок однажды образумится.
От того, что жена упомянула Вовкиного родного отца, его не покоробило вовсе. Знал он, что юную Акулину выдали замуж за нелюбимого. Дело было в соседней деревне, отцы жениха и невесты большими друзьями были. Дочь не посмела противиться воле родителя, вот и вышла за Тимофея, парня шебутного, до браги охочего, во хмелю буйного.
Ох, и намаялась с ним тихая скромная Акулина! И скандалил супруг, и руки распускал.
Жена понесла в первый же год после свадьбы. Да только сына своего не увидел Тимофей, не дожил до его появления на свет. Он возвращался домой с попойки, упал в овраг с водой, где и захлебнулся.
Знал Иван, как намучилась с первым мужем Акулина, и очень берёг её. От Вовкиных шалостей и то ограждал – она и половину не знала того, что творил её сынок.
Со временем Вовка спокойнее не становился, зато научился хитрить и прятать свои огрехи. Вот и казалось домашним, что парнишка исправляется. А потом Настенька родилась у Терёхиных. Старший брат относился к ней с теплотой – малышка его забавляла и радовала.
Счастлив был и Иван появлению девочки. Был он мужиком тихим, спокойным, потому порой посмеивался над собой – только дочек бы ему и воспитывать. Это парням нужна твёрдая рука, а девчонкам, знай, платья покупай и по головке их гладь.
Спустя полгода после рождения малышки, Акулина стала часто болеть. Спину прихватывало так, что порой разогнуться не могла. Но видела она, как муж со свекровью о ней пекутся, боялась их беспокоить. Дотянула до того, что однажды просто не смогла подняться с постели.
Сельский врач развёл руками, нет, мол, в его учебниках описания такой болезни. Впрочем, как опытный лекарь, всё-таки определил он, что странный недуг приключился с позвоночником Акулины. Вернее с него всё началось, затем по другим костям пошло. Вскоре и ноги стали болеть у несчастной, и руки порой отнимались.
Временное облегчение больной приносили снадобья, которыми потчевала её свекровь. Но травы лишь уменьшали боль, придавали немного сил и позволяли спокойно спать. Болезнь же развивалась, и вскоре стало понятно, что Акулина уже не оклемается.
Так и остался Иван вдовцом с двумя детьми. Первое время мать помогала, а потом и её не стало. Настя, хотя и маленькая была совсем, а хлопот никаких не доставляла, только радовала. С малых лет пыталась отцу помогать по хозяйству. А вот с Вовкой всё не ладилось. Что ни день, то подерётся с кем-то, а то и в чужой двор залезет.
Никаких разговоров не понимал. А когда стукнуло ему шестнадцать, пришёл навеселе и давай буянить.
Тут уж не выдержал Иван, кинулся на пасынка и давай трясти его, как грушу. И хотя тихим, мягким нравом отличался мужик, а мощи в нём хватало. Не ожидал такого Вова, пытался, было, дать отпор, да не смог.
- Угомонись! Последний раз предупреждаю, берись за ум! – процедил он сквозь зубы тихо, чтобы не напугать малую. – А то ведь не посмотрю, что борода уже растёт, так всыплю, что мало не покажется.
И для пущей убедительности дал пасынку затрещину. Иван, который в жизни и мухи не обидел, сам не ожидал от себя такого. Переживал очень и мысленно просил прощения у покойной супруги.
"Ты же видишь, родная, никак за ум не хочет браться, - думал он в отчаянии, - как ни старался я быть ему отцом, всё без толку!.
Удивительно, но получив взбучку от отчима, Вовка будто бы притих. Правда, попивать начал, но под хмелём старался Ивану на глаза не попадаться. Придёт домой выпивший, и тут же лицом к стенке, спать.
Будто бы спокойнее стало в доме Терёшиных. А потом и вовсе Вова грустить начал. Тут уж Иван снова забеспокоился. Хотя и трепал ему нервы пасынок, а всё ж был он сыном его покойной любимой супруги. Ей Иван слово дал, что будет заботиться о парнишке, не даст ему пропасть.
- Какая печаль на сердце у тебя, сынок? – спросил как-то отчим.
- Любовная, отец, - ответил парень, - так душит, что как жить теперь, не знаю.
- И кто ж она? – с тёплой улыбкой спросил Иван. – И почему радости нет? От любви же на сердце свежо и приятно. Не невеста ль она кому другому?
- Маша, дочка Григория Васнецова. А радости нет, потому что знать она меня не хочет. А я, отец, никакую другую не полюблю больше. Мне только Маша нужна.
- Да уж и я, когда молодой был, также думал. Влюбился в девчонку, которая от меня нос воротила, ещё и невестой чужой была. Жить не хотелось, дышать не моглось.
- И ты отпустил её?
- А как не отпустить, коли чужая? Успокоилось сердце, улеглись чувства потихоньку. Сколько раз ещё потом влюблялся, про первую зазнобу и думать забыл. А потом, как мамку твою встретил, так понял, что раньше и не любил никогда.
- Не смогу я так. Знаю, что окромя Машки никто мою душу не согреет.
Потрепал Иван пасынка по патлатой голове и усмехнулся. Что ж, дело молодое!