Эта история для новых подписчиков. Она написана полностью, и была воспринята неоднозначно. Комментарии не закрываю. но читать, чтобы снова не психануть, не буду. На других платформах она платная. Повесть "Репетитор для ведьмы" я сегодня удаляю. Приятного чтения
Вероника открыла входную дверь только после того, как Степан, несколько раз оглянувшись на экономку, скрылся в глубине дома. Любопытный, глупый, корыстный. В трех словах она охарактеризовала Андрею в свое время нового дворецкого, когда тот спросил ее мнение.
— Ты всегда была такая ревнивая, или я раньше не замечал? — прохрипел хозяин, прищурившись. По старой привычке он флиртовал с ней, забыв, наглотавшись обезболивающих, про немощь плоти, про памперсы, которые она же ему и меняла, чтобы эту его унизительную слабость не наблюдал посторонний, а только она — верная прислуга, любовница, сообщница, доверенное лицо.
Не стала Вероника напоминать, что именно ей принадлежала идея сменить весь персонал после гибели Светланы. Именно она старательно выбирала каждого кандидата, выписывая горничных, кухарку, охранников и, наконец, дворецкого (которому по совместительству предстояло выполнять некоторые деликатные поручения в свете открывшихся деликатных обстоятельств) из дальних регионов, предварительно собирая досье на каждого.
У Степана личное дело самое пухлое, самое внушительное, самое спорное. На нем она свой выбор остановила, угадав в нем личность безнравственную, асоциальную, расчетливую и управляемую. Впрочем, все до одного, кого она пригласила в подмосковный особняк после убийства Светы, предложив необоснованно, на первый взгляд, щедрое вознаграждение, хотя официально и существовали на свете, но в силу обстоятельств или грехов прошлого, могли бесследно исчезнуть, не всколыхнув и травинки в мире, не оставив памяти, пролитой слезы. В равной степени, это касалось Насти и Егора.
С последним Вероника, правда, немного промахнулась. Ну что ж, сама ошиблась — сама исправит.
То, что Андрей в силу эгоизма принял за ревность, была обычная констатация фактов. Она еще поддерживала иллюзию его могущества в доме, полном призраков и мертвецов, но фактической его хозяйкой считала себя. И ей не важно, что для окружающих она лишь неприятная, вызывающая отторжение и страх помощница хозяина.
Сиделка, ха.
Веронику более чем устраивала роль главного режиссера, сценариста и директора по кастингу в этом шоу. Далеко не все созданы для главных ролей. Далеко не все стремятся играть главные. Кто бы, что ни говорил.
— Я всегда была ревнивая. И да, ты никогда не замечал, — спокойно согласилась она с Андреем, подошла к окну, плотнее задвинула шторы. — Будем переодеваться? — вскользь, как бы невзначай, напомнила она, что дни сила, в том числе мужская, в прошлом, причинив сильному, гордому мужчине, глядящего на нее изнутри ссохшегося тела страдание более ощутимое, чем боль, которая возвращалась, когда проходило действие обезболивающих.
«Более сильные я выписать уже не могу, не сердитесь. И денег больше не предлагайте, не могу».
Если он бы он так страстно не желал своими глазами убедиться, что задуманное им выполнено до конца, давно бы последовал за Светой. По своему собственному решению. Как всегда.
— Мне постоянно кажется, что ты мне за что-то мстишь, — булькал он, пока Вероника, еще сильная, еще налитая женским, густым плотским жаром, перетаскивала его на кровать, равнодушно прижимаясь грудью к его острому носу, который раз в месяц очищала от волос. — Родила бы Любку от меня — ничего этого не было. Или вместо этой девки ее, Любку твою родить заставить? Еще не поздно все переиграть, а Вер? Ну чего ты сопротивляешься? — Вероника молча перевернула его на спину, незаметно смахнула пот со лба, расстегнула подгузник и, не морщась, приступила к привычной процедуре: снять, промыть, смазать кремом, переодеть. — Чего молчишь? — он попытался придать голосу прежней стройности, которая до последнего действовала на женщин, как легкий опиум, но получилось так жалко, что Вероника в очередной раз сглотнула ком сочувствия, но заговорила, лишь когда переодела и прикрыла Андрея, вернув ему более или менее достойный вид.
— Если бы вы с Маргаритой Свету не сожрали на пару, ничего бы этого не было, — уже справившись с собой спокойно ответила она, тщательно протирая руки влажными салфетками.
— Не надо, не смей, — помрачнел старик. — Ты знаешь, как я любил Свету.
— Любил, да — не стала спорить Вероника. — Но это не помешало тебе ее, как племенную кобылу, свести с этим ничтожеством. С Егором, — произнесла она едва ли не по слогам. — Теперь, когда приступ жалости и любви к старику прошел, она снова стала жесткой, снова захотела сделать ему больно. Она лучше всех умела делать ему больно. — Ты и Маргариту любил. Поэтому позволил той искалечить девочке психику, сделать послушной овцой, куклой, от которой вечно требовали то, чего она не могла дать. Вместо того, чтобы просто любить ее такой, какая есть. И что, доволен? Как тебе результат? Вот и ответ, почему я родила Любу не от тебя. Может, не хотела, чтобы ты ее любил? Может, я хотела, чтобы моя дочь была просто счастлива? Так что не трогай ее, — Вероника резко опустила лицо так, что ее лоб практически впечатался в лоб старика, а глаза смешно собрались в кучу. — Ты меня понял?
Если бы Андрей когда-нибудь узнал, что у них тоже мог быть ребенок, который бы стал продолжением этого проклятого, несчастливого уже в котором поколении рода, убил бы ее. Его страх сгинуть в Вечности, зная, что все корни обрублены, остались одни пустоцветы, и все, при его молчаливом участии, ей понятен. Его отчаянная попытка, умирая, все исправить сотворила уже столько зла, что ни одна новая жизнь не искупит его. И счастье, что ее дочь не имеет к этому ни малейшего отношения. Счастье, что Вероника, несмотря на свою нездоровую болезненную любовь к этому внешне жалкому, но все еще единственному для нее в мире человеку, не родила от него сына, а, послушавшись древнего, рычащего внутри инстинкта, обрекла себя на вечные муки после смерти. Ее первый грех, самый непосильный и мучительный.
— Ты меня ненавидишь? За что? — Андрей не делал попытки отвернутся, а стойко выдержал ее огненный взгляд. — Я дал тебе все. Только не женился. Ты понимаешь, Марго бы этого не приняла.
Вероника отстранилась. Как ответить, если она сама не понимает той смеси чувств, которые испытывает сейчас, ведь с каждый днем к ним приплетаются новые, не менее сильные и страшные.
А страшнее всего, что за последний год, в отчаянном стремлении сделать счастливыми двух самых дорогих себе людей, она стерла напрочь все мыслимые этические границы внутри себя, сломала свой стержень.
Иногда ей казалось, что она умерла вместе со Светой, хотя никогда не любила ее. Жалела, презирала, но никогда не любила. Так что не только Андрей привел Свету к краю пропасти — она тоже шла рядом. Шла, смотрела и ничего не делала.
Шумно выдохнув, Вероника посмотрела на часы.
— Я спущусь вниз. Сейчас придет юрист — хочу сама проводить его сюда. Давай помогу сесть в кресло.
Старик раздраженно махнул рукой.
— Я сам.
Вероника пожала плечами, отвернулась, но у двери все же остановилась. Она сказала тихо, рассчитывая, что он уже не услышит.
— Я действительно ненавижу. Себя. Я люблю тебя всю жизнь. Как мне себя за это простить? Я сама все себе испортила.
Он услышал. Услышал, но, не зная ответа, промолчал.
Телеграм "С укропом на зубах"