— Ты опять перевела только десять тысяч? Анечка, я в магазине стою и плакать хочу! Курица золотая стала, сыр вообще из меню вычеркиваем. За коммуналку квитанция пришла, цифры такие, что у меня давление скачет. Видимо, на одних макаронах доживать придется!
Я прижала телефон плечом к уху, одновременно пытаясь застегнуть на сапоге разошедшуюся молнию. Обувь просила каши еще в прошлом сезоне, ноги на улице постоянно мерзли, но купить новые я не могла. Все свободные деньги уходили на другой конец города, в старую мамину хрущевку.
— Мам, ну не расстраивайся, пожалуйста. Я тебе сейчас еще переведу, сколько на карте осталось. Купи себе творога, фруктов. Лекарства взяла?
Мама мученически вздохнула. Это умение вызывать чувство вины работало безотказно. Мне сорок два, семьи не случилось, вся жизнь крутилась вокруг работы бухгалтером на полторы ставки и заботы о единственном родном человеке с ее мизерной пенсией. Переведя отложенные на сапоги деньги, я пошла на остановку. Ничего, дома подклею, еще походят.
На работе в тот день выдали неожиданную квартальную премию. Сумма оказалась приличной, и в груди потеплело. Решение созрело моментально: не буду делать перевод, поеду к ней сама. Накуплю деликатесов, красной рыбки, сыра, конфет. Устрою ей праздник.
В супермаркете я набила два огромных пакета. Пальцы на морозе онемели от тяжести, пока я тащилась от остановки к ее дому. У меня был свой ключ, ведь мама часто жаловалась, что ей тяжело вставать с кровати лишний раз.
В прихожей было тихо. Я осторожно повернула ключ, стараясь не шуметь. Поставила тяжеленные пакеты на линолеум, выдохнула. В нос ударил странный запах. В квартире пахло не валокордином или старыми вещами, а дорогим свежесваренным кофе с корицей и терпким мужским парфюмом. Из кухни доносился негромкий смех и бормотание телевизора.
— Мам, я приехала! — громко сказала я.
Шаги прозвучали тяжело и уверенно. В коридор вышел высокий, широкоплечий мужчина лет тридцати пяти. На нем был накинут роскошный темно-синий шелковый халат, из-под которого виднелись спортивные штаны. Он держал изящную чашку, лениво прихлебывая кофе, и смотрел на меня с нескрываемым раздражением. Контраст между его холеным видом и моими дырявыми сапогами, в которых заледенели пальцы, ударил под дых.
— А вы, собственно, кто? Доставку мы не заказывали, — протянул он с наглой усмешкой.
— Я... я Аня. Дочь. А вы кто такой и что делаете в квартире моей мамы? — горло сдавило так, что слова получились хриплыми.
Мужчина обернулся к кухне:
— Нинуль, тут к тебе пришли! Дочка твоя.
В коридор выпорхнула мама. На ней был красивый домашний костюм, волосы свежеокрашены в модный медный оттенок. Увидев меня, она замерла, а рука с полотенцем безвольно опустилась вдоль тела.
— Анечка... А ты почему не предупредила?
— Мама, кто это?
Она забегала глазами, пытаясь загородить собой мужчину:
— Аня, ну что ты выдумываешь всякое, ты всё не так поняла. Мы просто не хотели тебя расстраивать, ты же вечно нервная с этой своей работой... Это Вадим. Мы вместе живем.
— Три года уже, — спокойно добавил Вадим. — А в прошлом месяце расписались. Так что я законный муж. Нинуля, сделай Ане чаю, а то она вон испугалась вся.
Мир качнулся. Три года. Три года я отказывала себе во всем, штопала колготки под брюки, лишь бы отправить деньги на «лекарства и коммуналку».
— Мама, тебе не стыдно?! — крик вырвался сам собой. — Я думала, ты голодаешь! Я жилы рвала на двух работах! А ты на мои деньги содержала этого молодого альфонса?!
— Зачем ты так грубо! — мама выпрямилась, мигом отбросив оправдания и переходя в атаку. — Я имею право на личное счастье! Я с твоим отцом лучшие годы сгубила, а теперь хочу пожить для себя! Вадик творческий человек, он ищет себя!
— Моими деньгами?! — я задыхалась от обиды. — Ты хоть знаешь, как я эти пакеты тащила?
От резкого движения ручка одного из пакетов лопнула. Пакет завалился на бок, и по линолеуму прямо к ногам Вадима покатилась палка дорогой сырокопченой колбасы.
— О, нормальная тема, — Вадим лениво подцепил колбасу пальцами стопы в тапке. — Нинуль, порежь вечером.
Я молча развернулась к двери.
— Аня, ты куда? — мама вцепилась в мой рукав. — Мы же семья! Вадику тяжело устроиться без связей, а ты хорошо зарабатываешь!
Я выдернула руку.
— Корми его сама.
С грохотом захлопнув дверь, я вышла на улицу. Банковское приложение я открыла прямо на остановке. Отменила все автоплатежи по ее счетам и заблокировала оба номера.
Первые месяцы привычка спасать маму въелась в подкорку. Иногда хотелось позвонить, узнать, как она. Но воспоминание о синем шелковом халате отрезвляло лучше ледяной воды.
Жизнь начала меняться удивительным образом. Моей зарплаты оказалось более чем достаточно. Я купила отличные кожаные сапоги. Стала спать по восемь часов. Цвет лица изменился, в глазах появился блеск. Я впервые за десять лет поехала на море. Сидя на шезлонге и слушая шум волн, я поняла, что свободна. Меня больше никто не использует.
Прошел почти год. И вот однажды вечером в мою дверь робко позвонили.
На пороге стояла мама. В старом драпе, осунувшаяся, с седыми корнями волос. Былая спесь исчезла без следа.
— Анечка... пустишь?
Она прошла на кухню, села на краешек стула и заплакала.
— Ушел он. Месяц назад ушел, вещи собрал. Сказал, что я старая. А я же для него микрозаймы брала, Аня! Под залог квартиры брала эти проклятые кредиты! Мне теперь платить нечем, грозятся на улицу выкинуть. Умоляю, помоги. Я всё поняла, я кругом виновата.
Укол жалости кольнул где-то под ребрами. Какая бы ни была, а мать. Седая, сломленная. Я подавила тяжелый вздох, достала большой пакет и начала складывать туда хлеб, сыр, курицу, десяток яиц.
— Голодать я тебе не дам. Продукты буду привозить сама. А долги... придется тебе устраиваться консьержкой, с пенсии выплачивать.
— Аня, да там такие суммы! Они же жилье заберут! — запричитала она, хватаясь за грудь. — Умоляю, дай денег хоть один заем закрыть, я тебе ноги целовать буду!
Я отвернулась к раковине, чтобы налить ей воды. В этот момент на столе коротко завибрировал мамин телефон. Экран загорелся. Сообщение высветилось крупным шрифтом поверх заставки.
Отправитель: «Вадик любимый».
Текст: «Ну что, разжалобила свою дуру? Давай быстрее, мне за ремонт коробки передач сегодня отдавать, а то пешком ходить буду».
Вода перелилась через край стакана, ошпарив мне пальцы, но я даже не обратила внимания. Никакой боли или обиды больше не было. Только холодная ясность. Никакого прозрения не случилось. Не было никакого расставания. Она просто пришла за новой порцией денег для своего альфонса, разыграв передо мной спектакль с угрозой потери квартиры.
Я медленно повернулась, взяла телефон со стола и молча развернула экраном к ней.
Ее глаза расширились, губы задрожали, пытаясь подобрать слова для нового оправдания. Но мне они были не нужны.
Я взяла со стола пакет с продуктами, который только что заботливо собрала, вытащила из него курицу, сыр, яйца и убрала обратно в холодильник. Пустой пакет скомкала и бросила в мусорное ведро. Затем открыла входную дверь.
— Вон отсюда. И чтобы больше я тебя не видела.
Она пыталась что-то кричать на лестничной клетке, но тяжелая стальная дверь отрезала меня от ее вранья навсегда. Я заварила себе свежий чай, села у окна и улыбнулась. Моя жизнь наконец-то принадлежала только мне.