Я приехала в дом родителей.
Мама звонила уже неделю: «Приезжай, разбери свои вещи, мы делаем ремонт». Я откладывала. Всё некогда. Работа, дети, муж, ужины, школа, кружки. Бесконечная карусель. Но в выходные все таки приехала.
Я зашла в свою старую комнату. И остановилась на пороге.
Здесь всё было по-другому. Обои уже содрали, мебель вынесли. Голые стены, запах побелки и пустоты. Только мои коробки стояли у стены — молчаливые свидетели другой жизни. Я села на пол. Открыла первую.
Школьные тетради. Дневники. Я пролистала. «Лена, молодец, но могла бы лучше» — это везде. Я улыбнулась. Я и тогда старалась быть лучше. Для учителей. Для родителей. Для всех. Уже тогда.
Вторая коробка. Рисунки. Я любила рисовать. Акварелью. У меня был альбом — потрёпанный, со следами чая на обложке. Я достала его. Раскрыла.
Вот море. Синее-синее, с белыми барашками. Вот лес. Вот девочка на качелях. Вот... а вот это не рисунок. Это записка.
Листок в клеточку, вырванный из тетради. Сложенный вчетверо. Я развернула его — бумага хрустнула, такая старая.
«Я хочу быть художницей. Я хочу жить у моря. Я хочу, чтобы мои картины видели люди».
Я держала этот листок в руках. Мне было двенадцать, когда я это написала. Я помню этот момент. Я сидела за столом, смотрела в окно на тополя, и мне казалось, что вся жизнь впереди. Что я смогу всё. Что я стану художницей. Буду жить у моря. Буду счастливой.
Я посмотрела на свои руки. Руки, которые не брали кисточку десять лет. Кожа сухая, ногти коротко острижены — чтобы удобно было печатать отчёты. Руки, которые моют, готовят, гладят, убирают. Но не рисуют.
Я посмотрела на себя в зеркало на дверце шкафа. Женщина в джинсах, с седыми прядями, сидит на полу среди коробок. Бледная, уставшая. Глаза потухшие.
Куда ты делась, девочка, которая хотела быть художницей?
Я прижала записку к груди. Заплакала. Слёзы текли по щекам, капали на выцветшие чернила, расплывались в синие кляксы.
Я забрала альбом. Забрала записку. Привезла домой. Поставила на полку — на самое видное место.
На следующий день я купила краски. Акварель. Самую дешёвую, в детском магазине. И бумагу — тоже дешёвую, тонкую, которая сразу намокает. Продавщица спросила: «Для ребёнка?» Я сказала: «Нет. Для себя». Она удивилась. Я улыбнулась.
Вечером, когда все легли спать, я села за кухонный стол. Открыла краски. Намочила кисть. И замерла.
Руки дрожали. Я не знала, с чего начать. Я забыла, как смешивать цвета. Как держать кисть. Как дышать, когда рисуешь.
Но я начала.
У меня получилось уродливо. Криво. Краски растекались, бумага намокла и пошла волнами. Выходило что-то бесформенное, детское, стыдное.
Но я рисовала.
И чувствовала, как внутри что-то оттаивает.
Медленно.
Болезненно.
Как будто та девочка, та, которая хотела быть художницей, сидит рядом на табуретке, смотрит на мои кривые линии и улыбается.
На следующее утро случилось что-то необъяснимое.
Я проснулась и сразу посмотрела на фотографию. Улыбнулась. И пошла на работу.
И весь день — весь день со мной было что-то не так.
Я ехала в переполненном автобусе, люди толкались, кто-то наступил на ногу, кто-то громко говорил по телефону.
А я вдруг поймала себя на мысли: «
Сегодня вечером я буду рисовать».
Не «надо приготовить ужин», не «нужно забрать ребёнка», не « зайти в магазин».
А — «я буду рисовать».
Я сидела на совещании, слушала начальника, кивала в нужных местах, делала вид, что внимательно слежу за презентацией. А внутри, где-то глубоко, жила эта тихая радость: «Вечером я открою краски. Никто не знает. Это только моё».
Коллеги смотрели на меня странно.
— Ты чего сегодня? — спросила Света из соседнего отдела. — Выспалась, что ли? Сияешь вся. Как будто секрет какой-то знаешь.
Я просто улыбалась. Шла по офису и чувствовала — внутри горит огонёк.
Маленький.
Тёплый.
Тот, который я считала погасшим много лет назад.
Мои глаза светились. Я видела их в отражении монитора, в зеркале в коридоре, в стеклянной двери. В них больше не было той привычной усталой пустоты.
В них был живой свет.
В обеденный перерыв я не пошла в столовую. Взяла кофе и села у окна. Смотрела на улицу, на облака, на людей, которые куда-то бежали. И думала о вечере. О том, как сяду за стол. Открою краски. Намочу кисть.
Это была моя маленькая тайна.
Никто не знал. Муж не знал. Дети не знали. Коллеги видели только мою улыбку и недоумевали: что с ней случилось? Может, влюбилась? Может, повышение получила? А я знала. Я нашла то, что потеряла.
Не карьеру. Не деньги. Не признание.
Я нашла себя.
Ту двенадцатилетнюю девочку с запиской. Ту, которая верила, что будет рисовать. Ту, которая не знала слов «надо», «должна», «обязана», «некогда».
Я вернула её. Не целиком. Пока только маленькую частичку. Но она здесь. Она сидит внутри меня и ждёт.
Теперь я рисую почти каждый день. По десять минут. Иногда просто пятнадцать. Иногда линии — одни только линии, бессмысленные, кривые. Иногда я просто смотрю на краски и не начинаю. Но они есть. Они ждут.
Я рисую не для выставок. Не для кого-то. Для неё. Для той девочки, которая верила, что её жизнь будет яркой.
Я не стала художницей. Я не живу у моря.
Но вечером, когда я сажусь за стол и открываю краски, я чувствую солёный ветер. Я слышу, как волны бьются о берег. Я вижу белые барашки на синей-синей воде.
Моё море — на бумаге. Моё море — внутри меня.
Давайте знакомиться:
здесь моя история