На картинах он мощный, широкоплечий, с уверенным взглядом завоевателя. Таким его рисовали при жизни. Таким он вошёл в учебники.
Только вот живой Пётр выглядел иначе.
Два метра четыре сантиметра роста — это правда. Но при этом узкие плечи, непропорционально маленькая голова и нога тридцать седьмого размера. Придворные рисовали императора таким, каким он хотел себя видеть. Реального человека на этих портретах почти нет. Первый русский император всю жизнь создавал образ — и в этом преуспел куда больше, чем в собственном здоровье.
А со здоровьем у него было плохо.
С 1711 года государь страдал от воспаления мочеиспускательного канала. По нынешним меркам — неприятность, решаемая курсом антибиотиков за две недели. Тогда же придворные врачи — итальянец Лацаретти и англичанин Горн — лечили, как умели. То есть почти никак. Организм справлялся сам. До поры.
В ноябре 1724 года в Петербурге случилось очередное наводнение. Пётр, увидев с берега бот с тонущими солдатами, бросился в воду. Сам. Тащил людей, стоя по пояс в ледяной Финском заливе.
Этот поступок — настоящий. Не выдуманный. Именно такие мгновения не вписываются в образ расчётливого реформатора, но прекрасно объясняют, почему за ним шли.
Он тогда сильно простудился. Болезнь навалилась на уже измотанный организм. В середине января 1725 года Пётр слёг. Двадцать третьего потерял сознание.
И больше не приходил в себя.
Именно поэтому легендарные предсмертные слова «Оставьте всё...» — красивый миф. Человек, который якобы их произнёс, был без сознания уже несколько дней. Кому он мог что-то завещать? Никому. Первый русский император ушёл, не благословив наследников, не назвав имени. Просто отпустил.
Ему было пятьдесят два года.
Теперь про баню. Потому что здесь история делает кое-что интересное.
Пётр I с юности тянулся ко всему иностранному. Немецкая слобода на окраине Москвы — этот маленький кусочек Европы в центре русской столицы — стала для молодого царя чем-то вроде окна в другой мир. Там жили голландцы, немцы, шотландцы, шведы. Наши предки звали их всех «немцами» — от слова «немой», то есть тот, кто не говорит по-русски.
Пётр бегал туда слушать рассказы, учиться ремёслам, смотреть, как живут люди без русских традиций.
И заметил кое-что важное. Бань в слободе не было. Совсем. Европейцы мылись в тазах, от случая к случаю, считая это вполне достаточным. Позже, в европейских поездках, Пётр убедился: на Западе баня — не культура, а дикость.
Некоторые летописцы утверждали, что после этого царь якобы невзлюбил бани. Мол, как истинный западник, стал брезговать русским паром.
Это полная неправда. И вот тут важно не перепутать.
В походном дневнике Петра, который вёл его денщик, зафиксировано: государь посещал баню не реже раза в неделю. Когда болел — чаще. Для него это было не ритуалом, а необходимостью.
В 1717 году русская делегация прибыла в Париж. Пётр осмотрелся, оценил французские дворцы и первым делом приказал соорудить на берегу Сены настоящую русскую баню.
Парижане собирались смотреть на это зрелище как на цирк. Русские выходили из бани красные, распаренные, с вениками, и с разбегу прыгали в реку. Потом возвращались. Снова прыгали. Французы стояли на берегу и молчали — не от восхищения, скорее от полного непонимания.
Это не случайность. Это закономерность.
Пётр строил Россию по европейским образцам — флот, армию, государственный аппарат. Но в быту оставался глубоко русским человеком. Баня, щи, простая одежда. Он ел руками за одним столом с плотниками и с удовольствием пил пиво из солдатской кружки. Два образа жили в нём одновременно и почти не мешали друг другу.
Тогда зачем он ввёл налог на бани?
А вот это уже чистая арифметика. Никакой идеологии. Армия и флот стоили денег — огромных, постоянных, ненасытных. Пётр смотрел на страну глазами финансиста и видел одно: русский человек от бани не откажется. Никогда. Значит — будет платить.
Баню под подушку не спрячешь. Она стоит во дворе, её видно.
Налог платили исправно. С бородой расставались без особых переживаний — мода она и есть мода. Но когда речь заходила о бане, подданные вздыхали, доставали монеты и шли париться. Ни один сколько-нибудь серьёзный источник не зафиксировал массового отказа от бань в петровскую эпоху. Люди платили — и продолжали.
Впоследствии налог отменили. Но пока он действовал, приносил казне стабильный доход.
Назовём вещи своими именами: Пётр I обложил налогом собственную любовь. И оказался прав в расчётах.
Он вообще часто был прав в расчётах. И редко — в предсказаниях собственного будущего. Реформатор, который перекраивал страну под европейский фасон, умер от болезни, с которой в той самой Европе уже умели справляться. Просто не там, и не тогда.
Образ на портретах остался широкоплечим и уверенным.
Настоящий Пётр ушёл тихо, без слов, без наследника, без последнего жеста. Только мокрые сапоги после ноябрьского залива — и пять недель угасания.
Он строил Россию по чужим чертежам. Но мылся по своим.