Не родись красивой 178
Кондрат оказался при этом сочинительстве случайным свидетелем и про себя даже усмехнулся. Он знал, что
теперь у брата другое настроение, и Кондрату ничего не оставалось, как только смириться.
И всё же один вопрос по-прежнему не давал ему покоя.
Петя.
Вот о ком Николай так и не сказал ничего. Словно мальчика не существовало вовсе. Да и Ольга тоже молчала. По крайней мере, Мария Юрьевна ни словом не обмолвилась, что Ольга спрашивает о ребенке.
Сам Кондрат стал писать Марии Юрьевне реже. Он знал, что Ольга пошла на поправку, что уже начала двигаться, понемногу возвращаться к жизни.
Понимал он и другое: Ольга, хотя и поднялась, но с ребёнком всё равно пока не справится. Сил у неё ещё нет, рука висит, за ней самой нужен уход. Значит, Петя оставался на попечении Лёли.
Эта мысль его тревожила и успокаивала.
Тревожила — потому что всё оставалось как бы временным, подвешенным, не решённым до конца. Успокаивала — потому что Лёля и её дом были для мальчика местом добрым, тёплым, надёжным. Там Петю любили. Там о нём заботились не по обязанности, а по сердцу. И пока жизнь не дала другого решения, Кондрату оставалось принять именно это.
В доме Ашиных Петя пришёлся ко двору так естественно, словно был здесь всегда. Его окружали любящие, заботливые люди, и он это чувствовал всем своим маленьким существом. Рядом с ним всё время были тёплые руки, живые голоса, ласка, смех, хлопоты — та простая домашняя любовь, в которой ребёнок растёт не только телом, но и сердцем.
Екатерина Ивановна с особым удовольствием занималась Петей. Для неё он был не в тягость, а в радость, в утешение.
Лёлька же вместе с матерью будто негласно соревновались между собой, кто лучше знает, как надо его растить, чем занять, как уберечь, как приучить к порядку. В этих маленьких домашних спорах не было ни раздражения, ни настоящего несогласия — одна только забота, одна только любовь, которой всем хотелось дать выход.
Он регулярно слушал сказки, песенки, ласковые разговоры, и день его был наполнен этим женским, домашним звучанием, которое для ребёнка значит больше всякого достатка. Вечерами Лёля непременно устраивала прогулки.
Того обессиленного, рахитного ребёнка, каким когда-то привёз его Кондрат, теперь было не узнать. Петя заметно окреп. В нём появилась живая сила, подвижность, детская неугомонность. Он стал весёлым, озорным мальчишкой, и эта перемена всякий раз поражала Кондрата, когда ему удавалось выбраться в Ельск.
Он старался ездить туда при первой возможности. Но зимой это получалось редко. С докладами в город теперь вызывали не часто, жизнь в деревне будто сбавила обороты, установленный порядок давал положительный результат. И потому каждая поездка в Ельск становилась для Кондрата особенно желанной.
Кондрат не отдавал себе отчёта в том, что мысли о Лёльке живут в нём постоянно. Тихо, незаметно, как дыхание. Он ловил себя на том, что слышит её голос. Перед глазами всплывали её слова, простые, живые, правильные. Иногда он вдруг ясно видел её глаза — светлые, внимательные, иногда – озорные, весёлые.
Он вспоминал — и не замечал, что вспоминает. Не придавал этому значения.
Однажды, спохватившись, он объяснил это себе просто и твёрдо, как привык объяснять всё, что могло поколебать его внутренний порядок. У Лёльки остался Петя. Его племянник. Родная кровь. А значит, и она — не чужая. Вот и всё. Никакой иной причины искать не надо. И этим закрыл вопрос.
Но мысли не ушли.
Он не замечал, как возвращается к ним снова и снова. Как в памяти остаётся не только то, что она говорила, но и как — с какой интонацией, с каким лёгким смехом, с какой серьёзностью в конце фразы.
Вновь и вновь, оставляя Петю у Ашиных, он делал это не по причине того, что ему некуда забрать ребенка. В Верхнем Логе мать, Евдокия, и Полина справились бы с мальчишкой.
Причина была другой.
Если он заберёт ребёнка — пропадёт причина ехать в Ельск, дорога для него закроется. А закрывать эту дорогу он не хотел.
Он оставлял себе возможность возвращаться сюда снова и снова.
Кондрат и сам уже замечал: стоит ему подольше не бывать в том небольшом городе, как внутри поднимается тихая, упрямая тоска. Ельск тянул его к себе всё сильнее.
Он, никогда не любивший толкаться по лавкам и рынкам, теперь задерживался там дольше, чем обычно. Ходил, приглядывался, выбирал. Делал это неловко, по-мужски грубовато, но с вниманием, которое сам в себе раньше не замечал. Ему хотелось привезти что-нибудь Пете — обязательно, без этого он уже не мыслил поездки. И вместе с тем — Ольге. Мысль о ней стояла в нём отдельно, глубже, и потому любое дело, связанное с ней, приобретало особый вес.
Как только выпадала возможность поехать в Никольск, а оттуда дальше, в Ельск, он уже знал, что делать. Сначала — дела, бумаги, служба. Потом — лавки. Небольшие подарки и сахар – как знак внимания для тех, кто ему не чужой.
Семья Ашиных становилась для него именно такой.
Они ему были всегда рады — не напоказ, не из вежливости, а по-душевному. И в этом было то, что притягивало.
Разговоры с Екатериной Ивановной и Зоей Семёновной приносили ему странное, непривычное удовольствие. Он слушал их — про книги, про ученых, художников и поэтов, имена которых он раньше не слышал, про вещи, к которым никогда не имел дела. Сам он не чувствовал себя достаточно грамотным, чтобы поддерживать такие разговоры. И потому сначала держался сдержанно, осторожно.
Но женщины умели говорить так, что рядом с ними он не ощущал этой своей необразованности.
Они не подчеркивали разницу, не ставили его в положение ученика. Напротив — поворачивали разговор так, что он становился в нём своим. Спрашивали, слушали, отзывались, будто ему есть что сказать — и это было самым неожиданным.
И ещё одно он отметил сразу. Они не менялись при виде его формы.
Не замыкались, не сбивались на осторожность, не начинали угождать. Не смотрели с той смесью страха и заискивания, к которой он уже успел привыкнуть в других местах. Оставались теми же — спокойными, внимательными, живыми.
И это действовало на него сильнее всего.
В их доме он не чувствовал себя человеком при должности.
Он чувствовал себя своим.
Постепенно, почти незаметно для себя самого, Кондрат начал воспринимать этот дом как место, куда можно приехать в любое время. Где его не просто примут — где он уже принят, и желанен.
**
В этот раз Кондрату удалось сесть на поезд днём. Это уже само по себе было удачей. Он знал, что приедет рано, не среди ночной тишины, не под самый рассвет, как бывало прежде, и потому заранее решил: если выйдет неловко, если в доме у Ашиных всё уже устроено по-вечернему и поздний гость окажется некстати, он подыщет себе ночлег в какой-нибудь гостинице. Не хотелось стеснять людей, которые и без того сделали для него и для Пети больше, чем он мог бы ожидать.
Продолжение