Катя стояла в прихожей у мамы и смотрела на коробку. Белый картон, золотые буквы «La Fleur», розовая лента. Коробка занимала полстула и пахла ванилью на весь коридор.
— Видала? — Ира вышла из кухни, вытирая руки о мамин фартук. — Три яруса. Малина, фисташка и что-то там с манго. Маме обалденно понравилось, она такого торта в жизни не ела.
Катя поставила букет хризантем на тумбочку. Хризантемы рядом с этой коробкой смотрелись как-то жалко.
— Ир. А цепочка?
Ира потянула её за локоть в ванную, прикрыла дверь.
— Слушай, не получилось с цепочкой. Торт дороже вышел, двенадцать тысяч. Я думала, уложусь в семь-восемь, а там вес, начинка, оформление — набежало. Ну не юбилей же — торт тоже нормальный подарок, мама вон сияет.
— Двенадцать, — повторила Катя. — Мы скинулись пятнадцать. Три тысячи где?
— Кать, ну ты чего, я же ещё доставку оплатила, свечи купила, шарики вон в зале — тоже не бесплатные. Всё ушло, копейка в копейку.
Катя хотела спросить, с каких пор воздушные шарики стоят три тысячи рублей. Но из кухни донёсся мамин голос — звала к столу. Ира открыла дверь и пошла, будто разговор закончился.
Про цепочку придумала Таня, средняя. Позвонила Кате в начале марта: мол, маме шестьдесят два, не юбилей, но хочется что-то настоящее, не очередную сковородку и не крем для рук. Золотая цепочка плетения «нонна» — мама такую в ювелирном на Тверской видела осенью, когда они с Таней гуляли. Остановилась, потрогала, посмотрела ценник, вздохнула и пошла дальше. Четырнадцать тысяч.
— Если по пять скинемся — с запасом хватит, — сказала Таня.
Пять тысяч для Тани — один ужин с мужем в ресторане. Для Иры — примерно столько же, Ирин Стас нормально зарабатывал. А для Кати пять тысяч в марте — это две недели обедов на работе. Катя снимала однушку в Люберцах за двадцать восемь, работала менеджером в строительной фирме, получала пятьдесят пять после вычетов. После аренды, коммуналки и проезда на жизнь оставалось негусто.
Но она перевела пять тысяч Ире в тот же вечер. Ира сказала — она знает ювелирный на Бауманской, там та же «нонна» на тысячу дешевле. Ладно, Ира так Ира. Старшая, тридцать восемь лет, всегда всё организовывала: семейные сборы, подарки, созвоны с мамой по расписанию.
За столом мама разрезала торт. Бисквит был красивый, ярусы ровные — действительно, дорогая кондитерская, не придерёшься. Мама ахала, фотографировала на телефон каждый кусок.
— Девочки, ну вы даёте. Это ж целое произведение. Жалко резать даже.
— Режь-режь, — Ира подкладывала маме на тарелку. — Мы специально с манго взяли, ты же любишь.
Таня сидела напротив. Катя поймала её взгляд — Таня быстро отвела глаза и потянулась за вилкой. Знает. Конечно, знает. Ира наверняка ей первой позвонила: мол, с цепочкой не выходит, но я придумала — торт, маме понравится, нормально будет. И Таня согласилась, потому что Таня всегда соглашалась с Ирой. С детства.
— Вкуснотища, — мама попробовала фисташковый ярус. — Девочки, вы мои золотые.
Катя съела свой кусок. Фисташковый и правда был неплохой.
Ирин Стас пришёл к середине застолья, положил себе два куска торта и стал рассказывать, как они с Ирой выбирали кондитерскую.
— Одна контора вообще восемнадцать просила за три яруса, представляете? Мы нашли за двенадцать, это ещё по-божески.
Катя слушала и прикидывала. Двенадцать торт, доставка — допустим, тысяча, шарики — пускай пятьсот. Тринадцать пятьсот. Собрали пятнадцать. Полторы тысячи — не три, но и не ноль. Ира про них даже не заикнулась. И не заикнётся.
Дело не в полутора тысячах. Дело в том, что Катя отдала пять на цепочку, которую мама хотела. А получила кусок торта с манго, который через два дня закончится и забудется.
Мама держала в руках Танину открытку — из крафтовой бумаги, с сухоцветами. Таня всегда делала открытки сама, это у неё получалось.
— Танюш, какая прелесть. Повешу на холодильник.
Катя посмотрела на маму. На её руки — загорелые, в мелких морщинках, с коротко стриженными ногтями. На шею — пустую, без украшений. Мама вообще редко что-то носила, говорила, что не по возрасту ей цацки. Но ту цепочку на Тверской она трогала долго, Таня не соврала.
Неделю после дня рождения Катя прожила в обычном режиме: работа, маршрутка, магазин у дома, подсчёт расходов в блокноте. Ира не звонила. Таня скинула в общий чат с сёстрами мамину фотку с тортом и подпись «Мама счастлива, девочки, мы молодцы». Катя не ответила.
В четверг она зашла в ювелирный на Семёновской. Не на Бауманской, куда собиралась Ира, а в другой — маленький, с пожилой продавщицей и стеклянными витринами старого образца. «Нонна» нашлась быстро. Четырнадцать двести.
Катя стояла перед витриной и считала. До зарплаты десять дней. На карте тридцать одна тысяча. Если купить — останется шестнадцать восемьсот. Аренда двадцать восемь — не хватает, но зарплата придёт раньше, чем хозяйка спросит.
Продавщица смотрела терпеливо.
— Заверните, — сказала Катя.
Ей выдали бархатную коробочку и пакет. Она расплатилась картой, вышла на улицу и минуту стояла, прижимая пакет к себе.
Зачем она это делает? Чтобы маме было приятно — это правда. Но и другое правда: чтобы Ира знала. Чтобы Таня знала. Чтобы было ясно, кто из троих довёл подарок до конца, а кто съел его с чаем.
Катя это про себя понимала. И ей было не стыдно. Или почти.
В субботу приехала к маме.
— Мам, это тебе. Просто так.
Мама открыла коробочку. Подняла цепочку за замочек, посмотрела на свет.
— Катюш. Ты чего. Это же золото.
— Это та самая, которую ты на Тверской видела. Ну, почти та — плетение такое же.
Мама надела цепочку, подошла к зеркалу в прихожей. Поправила, повернулась так и так. Потом обернулась к Кате — глаза мокрые, а рот улыбается.
— Я ж тебе говорила, что она мне по душе, да? Господи, Катюш. Это самый лучший подарок за сто лет.
— Мам, ну хватит, — Катя засмеялась. — Носи просто. Каждый день.
Мама прижала её к себе — молча, сильно, не отпуская.
Катя знала, что мама расскажет. Не сможет не рассказать — позвонит Тане, потом Ире, будет хвастаться. Мама так устроена. И что после этого начнётся — Катя тоже знала. Но цепочку мамины руки заслужили.
Ира позвонила в воскресенье вечером.
— Кать, ты серьёзно? Цепочку купила?
— Да.
— Зачем? Мы же договорились вместе подарок делать. А ты взяла и отдельно.
— Мы договаривались на цепочку, Ир. Цепочки не было. Я купила.
— Ну и что, что не было? Мы же торт подарили, мама была в восторге. А теперь ты вроде как одна подарила, а мы — ничего? Ты специально купила, чтобы мы хуже выглядели?
Вот оно. Не «прости, что так вышло». Не «давай я тебе верну разницу». А «ты нас опозорила».
— Ир, я никого не хотела опозорить. Маме нравится цепочка. Всё.
— Ничего не всё. Ты всегда так делаешь — молчишь-молчишь, а потом выставляешь всех дурами. Мне мама звонила сегодня, полчаса рассказывала, какая Катюша замечательная. А про торт даже не вспомнила.
— Торт она съела за три дня, Ир. Трудно вспоминать то, чего нет.
Ира бросила трубку.
Таня позвонила на следующий день. Говорила тише, аккуратнее — Таня всегда была дипломатом.
— Кать, я всё понимаю. Но можно было по-другому. Можно было сказать: девочки, давайте добавим и купим. Вместе. А не так — раз, и готово, одна на белом коне.
— Тань, а ты могла сказать мне, что Ира решила вместо цепочки торт купить. До дня рождения. Чтобы я хотя бы знала. А ты промолчала.
Таня не отвечала несколько секунд.
— Я думала, ты не расстроишься, — сказала она наконец. — Торт правда хороший был.
— Я не расстроилась. Я купила маме подарок. В чём проблема-то?
— Проблема в том, что теперь Ира не разговаривает ни со мной, ни с тобой. И мама чувствует, что что-то не так. Ты же знаешь маму — она не спросит, но будет переживать.
Катя положила трубку и долго сидела на диване. Таня права. Мама уже наверняка чувствует. И будет молчать, и крутить цепочку на шее, и думать, что дочки поссорились из-за неё. И станет ей от этой цепочки не радость, а тревога.
Получается, Катя купила маме подарок и тревогу в одном пакете.
Апрель прошёл в молчании. Ира не звонила. Таня звонила, но разговоры были короткие, ни о чём. Мама звонила каждое воскресенье, как обычно, спрашивала про работу и еду, ни разу не упомянула ни торт, ни цепочку, ни сестёр. Это значило, что мама всё знает и боится тронуть.
В мае Катя приехала к маме забрать зимние вещи. Мама была в цепочке — носила её поверх домашней футболки, не снимая.
— Мам, можно же только на выход.
— А я на выход и ношу. В магазин — выход? Выход. К соседке — выход. На почту — тоже.
Катя рассмеялась. Мама перехватила её руку.
— Катюш, ты с Ирой-то поговори. Она обидчивая, сама знаешь. Но отходчивая.
— Мам, я ни с кем не ругалась.
— Я знаю, — мама убрала руку. — Ты никогда не ругаешься. Ты просто делаешь, и потом все вокруг обижаются. Ты вот в отца — он тоже молчун был, но так молчал, что хуже любого крика.
Катя промолчала. Мама сказала ровно то, о чём она и сама думала, но не хотела признавать.
В сентябре — день рождения Иры. Тридцать девять.
Таня позвонила в августе: давайте скинемся Ире на серёжки. Ира хотела серебряные, с фианитами, видела в магазине в торговом центре. Примерно десять тысяч. По три триста с каждой, плюс-минус.
— Я скину, — сказала Катя. — Только, Тань, давай ты покупаешь. Без обид, но я хочу знать, что деньги дойдут.
— Кать, ну ты чего. Это же сёстры, не чужие люди.
— Тань. Пожалуйста.
Таня помолчала, потом сказала: ладно.
Катя перевела три триста. Таня подтвердила: деньги получила, от Иры тоже пришли.
Ирин день рождения. Катя приехала с подарочным пакетом — от трёх сестёр. Таня вручала, Ира развернула.
В коробке лежал набор кремов для лица. Корейская марка, ничего особенного, масс-маркет. Катя уставилась на коробку, потом на Таню.
Таня избегала её взгляда. Точно так же, как полгода назад за маминым столом.
— А серёжки? — спросила Ира, ещё улыбаясь, ещё не понимая.
— Ир, ну не вышло, — Таня говорила тем же голосом, которым Ира говорила весной. — Этот набор дороже оказался, чем я думала. Хороший, кстати, корейский, отличный состав. Ну не юбилей же — крем тоже нормальный подарок.
У Иры медленно менялось лицо. Катя видела, как до неё доходит — слово в слово, копейка в копейку, ситуация в ситуацию.
— Тань, ты серьёзно? — Ира повернулась к средней сестре. — Десять тысяч — и вот этот набор за сколько? За две?
— За три с половиной, — спокойно сказала Таня. — Плюс пакет подарочный. Остальное — ну, я тебе потом верну.
Катя стояла рядом и молчала. Она не просила Таню это делать. Не намекала, не подговаривала. Но Таня — не дура. Таня полгода молчала, полгода наблюдала, как Ира обижается на Катю за цепочку, и в какой-то момент решила, что Ире полезно почувствовать то же самое. Или не полезно — а просто справедливо.
Или Таня просто потратила деньги на себя, как Ира когда-то потратила на торт. Катя не знала. И не была уверена, что хочет знать.
Ира позвонила ей вечером. Голос был другой — не злой, как весной, а растерянный.
— Кать, ты видела? Она мне крем подарила. На наши деньги — крем.
Катя молчала.
— Ну скажи что-нибудь.
— А что тут скажешь, Ир.
— Это же специально. Она специально, да? Чтобы я поняла, как это.
— Не знаю. Может, крем правда дорогой оказался.
Ира замолчала. Катя слышала, как она дышит в трубку.
— Кать, — сказала Ира тихо. — С тортом — ну, мне казалось, что торт — это тоже хороший подарок. Реально казалось. Маме же понравилось.
— Понравилось, — сказала Катя. — Маме всё нравится, что дети дарят. Ей бы и открытка понравилась. Но мы собирали на цепочку, Ир.
— Ты мне за полгода ни слова не сказала, — Ира говорила глухо. — Просто цепочку купила и всё. А я полгода думала, что ты выпендрилась. Только сейчас дошло.
— Ну вот и хорошо, что дошло.
— Ничего не хорошо, — Ира вздохнула. — Тань-то мне деньги не вернёт, я её знаю.
— И я свои пять за торт не получила, — сказала Катя. — Если тебе от этого легче.
Ира помолчала и положила трубку. Не бросила — аккуратно, без хлопка.
Следующим утром Катя ехала на работу. Маршрутка стояла на Волгоградском проспекте — пробка, понедельник. Телефон лежал в кармане куртки, тёплый от тела.
Катя думала о том, что мама носит цепочку каждый день. Это хорошо. О том, что Ира, может, что-то поняла — а может, просто обиделась на Таню вместо Кати, и через месяц всё пойдёт по кругу. О том, что Таня, их вечный дипломат, оказалась злопамятнее всех троих.
Маршрутка дёрнулась и поползла вперёд. Катя достала блокнот и ручку. До зарплаты шесть дней. Двести рублей на обед, проезд оплачен. Если в среду не покупать ничего лишнего — нормально дотянет.
Она записала цифры, закрыла блокнот. Потом открыла снова и на полях, мелко, дописала: «Ире — позвонить». Убрала в сумку.