Я вернулась. Пыль на дороге серая, едкая, забивается в горло. Сапоги вязнут в рыхлой колее, а спина горит от взглядов. Соседи не вышли. Словно я чума.
Мой дом стоял в самом конце улицы. Забор покосился, одна секция и вовсе кпала. Я толкнула дверь. Она не была заперта — висела на одной петле, скалясь тёмным провалом.
Внутри пахло мочой. Те, кто пировал здесь все эти годы, не стеснялись. Стол изрезан ножами, на полу — груды битого стекла и окурки. На стенах остались жёлтые подтёки, следы чьих-то грязных рук. Мой дом превратили в помойку.
Я шагнула вглубь комнаты. Ноги задели пустую бутылку, и её звон показался мне громом. В углу, под слоем копоти, виднелся край детской кроватки. Из неё вырвали прутья.
В глазах потемнело. Память — это пёс, который долго молчал, а теперь вцепился в глотку. Тот вечер был таким же душным. Ребёнок орал. Долго, надрывно, до звона в моих ушах. Я не помню, как взяла подушку. Помню только, как стало тихо. Страшно тихо. И эта тишина была со мной все пять лет за колючей проволокой.
Я присела на корточки посреди этого свинарника. Руки мелко дрожали, но в груди уже закипала тяжёлая, чёрная злоба. Они думали, я сдохну там? Думали, можно гадить в моём углу, пока я искупаю грех?
Нет. Я выпрямилась, чувствуя, как немеют пальцы. Пусть шепчутся. Пусть прячут глаза. Теперь это моя крепость, и горе тому, кто решит заглянуть сюда без спроса. Я найду каждого, кто топтал этот пол. Я заставлю их вылизать всё до последней щепки.
Это моё место. Мой ад. И я буду в нём хозяйкой.
*****************
Я сидела на рассохшейся лавочке у входа, прислонившись спиной к серой стене. В пальцах зажата папироса. Горький дым привычно обжигал горло, успокаивая нервы. Я смотрела на пустые грядки, заросшие бурьяном, и думала, с чего начать. Земля здесь стала каменной, мёртвой, как и всё вокруг.
На соседнем дворе послышались глухие удары. Это баба Поля выбивала ковёр на старой перекладине. Пыль летела во все стороны, золотясь в лучах заходящего солнца. Поля замерла, увидела меня, и тяжёлая палка выпала из её рук.
Она долго стояла, вытирая ладони о засаленный фартук, а потом медленно побрела к забору. Остановилась у самой межи, качая головой.
— Вернулась всё же... — проскрипела она, вглядываясь в моё лицо. — Как же тебя так, Лида, угодило-то, а? Как же ты... Эх, ладно. Чего уж теперь. Что делать-то будешь?
Я молчала. Глубоко затянулась, чувствуя, как внутри нарастает холодный покой. Выпустила густую струю дыма прямо перед собой, наблюдая, как он тает в неподвижном воздухе.
— Оживлять всё буду, — глухо ответила я, не глядя на неё. — Вот дом выгребу. Грядки заново вскопаю. Забор поправлю. Жить буду, баба Поля.
Старуха поджала губы, её глаза сузились, стали колючими. Она подалась вперёд, вцепившись пальцами в трухлявый штакетник.
— Жить... — эхом отозвалась она. — Ты скажи, а к нему-то пойти не хочешь? На кладбище лежит тут, за околицей. Мамку, небось, ждёт. Хоть мамка его и прибрала...
Я замерла. Огонёк папиросы почти коснулся пальцев, но я не шевелилась. В груди словно провернули ржавый нож. Слова соседки падали на землю, как тяжёлые камни, разбивая мою напускную уверенность.
*****************
Ноги сами привели меня за околицу. Туда, где ржавые ограды вросли в колючую траву. Я шла быстро, почти бежала, задыхаясь от собственной ярости, которая вдруг обернулась жгучей, невыносимой болью.
Я нашла этот бугорок. Маленький, осевший, заросший серым вьюнком. Ни креста, ни имени — только колышек с выцветшим номером.
Силы разом оставили меня. Я рухнула на колени, вгрызаясь пальцами в сырую, холодную землю. Сначала из груди вырвался лишь хрип, а потом меня прорвало. Громкий, животный вой разорвал тишину погоста. Я билась лбом о сухую корку земли, раздирая ногти в кровь, пытаясь докопаться до него, достучаться, вымолить то, чему нет прощения.
Слёзы смешивались с пылью, превращая лицо в грязную маску. Сопли, слюни — всё перемешалось в одном сплошном потоке отчаяния. Я звала его. Шептала его имя, которое не произносила пять долгих лет. Горло саднило, грудь разрывало от нехватки воздуха, а перед глазами стояла та самая подушка и тишина, от которой теперь некуда было бежать.
— Прости... мамочку... прости, маленький... — выла я, прижимаясь щекой к сорной траве. — Я же не хотела... я просто... я не могла больше...
Я выла до тех пор, пока в лёгких не осталось кислорода. Тряслась всем телом, скорчившись на этой жалкой куче земли. Мир вокруг перестал существовать, остались только я и этот мёртвый номер на колышке.
— Чего ты тут ревёшь? — раздался над головой скрипучий, сухой голос.
Я вздрогнула и подняла голову. Передо мной стоял старик-сторож в поношенном ватнике. В руке он держал старую лопату, а его глаза, затянутые мутной плёнкой, смотрели куда-то сквозь меня.
— Он тебя так не услышит, — добавил он, сплюнув в сторону.
Я вытерла лицо грязным рукавом, давясь икая.
— А что?.. — выдавила я из себя. — Что мне делать?
Старик оперся на черенок лопаты и посмотрел на осевшую могилу.
— Да ты вот рядом ложись, — просто сказал он, кивнув на землю. — Прямо в ровень с ним пристройся. Да поговорите тогда по-людски. Может, и простит он тебя. Может, и поймёт.
*************
Я ушла. Ноги несли меня обратно в пустой дом, где в углах пряталась серая плесень. Весь вечер я сидела на табурете, глядя в одну точку. В груди было пусто, словно там выжгли всё до самого основания. Но когда взошла луна, холодная и колючая, я поняла, что не смогу уснуть в этой душной комнате.
Я вернулась на кладбище. В ночной тишине оно казалось заброшенным садом, где вместо цветов росли кресты. Старик-сторож не обманул. Я легла прямо на землю, прижавшись щекой к холодному дёрну. Руку я закинула на бугорок, как когда-то, давным-давно, обнимала маленькое, тёплое тельце.
— Спи, мой хороший... — прошептала я, закрывая глаза.
Сон пришёл сразу, тяжёлый и вязкий. Мне почудилось, что я снова дома, в той самой комнате, но там светло и пахнет свежим постельным бельём. Моему сыну было полотра года. Он стоит у окна, в короткой рубашонке, крепко сжимая кулачки. Я кинулась к нему, упала на колени, обливаясь слезами:
— Прости меня, родной... Прости маму...
Сын обернулся. Он не плакал. Он серьёзно посмотрел на меня своими ясными, синими глазами и вдруг поднял маленькую ручку. Его пухлый пальчик указал мне за спину, туда, где стена комнаты вдруг стала прозрачной, словно экран в старом кинотеатре.
И я увидела всё, что у него отняла.
Вот он идёт в первый класс, огромный букет гладиолусов закрывает ему лицо, а он гордо шагает по школьному двору. Вот он, уже крепкий подросток, чинит тот самый забор, который я сейчас нашла разрушенным. Он смеётся, вытирая пот со лба, и кричит: «Мам, иди смотри!».
Картинки неслись перед глазами, выворачивая душу наизнанку. Я видела его свадьбу — красивый, статный, он кружит в танце тонкую девушку в белом платье. А потом... потом я увидела себя. Старую, седую, сидящую на той самой лавочке. Мой сын подходит ко мне, набрасывает на мои плечи тёплый платок и бережно берёт за руку.
— Пойдём в дом, мам, — говорит он басом. — Внуки уже заждались. Бабушку просят, сказку рассказать.
Крепкие детские ладошки тянутся ко мне, маленькие голоса звенят, как колокольчики. Вся эта жизнь, полная любви, заботы и тихого счастья, стояла прямо передо мной. Она была настоящей, осязаемой, я почти чувствовала тепло его рук и запах домашнего хлеба.
А потом экран дрогнул. Мой мальчик снова посмотрел на меня, и в его взгляде не было злобы. Только бесконечная тихая печаль. Он снова показал пальчиком вдаль, и всё начало таять, превращаясь в серый туман.
Я проснулась от собственного крика. Щека онемела от холода, а пальцы судорожно сжимали сухую кладбищенскую землю. Вокруг была только мёртвая тишина и запах прелой травы.
ПОДДЕРЖИТЕ НАШУ МНОГОДЕТНУЮС СЕМЬЮ. (ВАШ АВТОР) карта =) 2202200395072034 сбер. Наталья Л. или т-банк по номеру +7 937 981 2897 Александра Анатольевна
Интернет забит безликим контентом, но здесь территория настоящего авторского стиля. ПОДПИШИСЬ НА ПРЕМИУМ ДЗЕН. СЛУШАЙ И ЧИТАЙ МОИ РАССКАЗЫ БЕЗ РЕКЛАМЫ. В ПРЕМИУМЕ — ВСЁ САМОЕ ЛУЧШЕЕ ТУТ <<< ЖМИ СЮДА