Я спешила домой с тяжёлыми сумками, когда из своей двери вывалился сосед Валера. Он перегородил мне путь, расставив руки и обдав густым перегаром.
— Куда летишь, Лизавета? — он прищурился, оглядывая меня масляным взглядом. — Всё одна да одна. Давай помогу, занесу продукты, заодно и чайку попьём. У меня там наливочка есть, расслабимся.
— Отойди, Валера, — резко бросила я, пытаясь обойти его по узкому проходу. — Не до чая мне, работы полно. И наливки твои мне даром не нужны.
Я задела его плечом, прорываясь к своей двери. Сосед хмыкнул, его лицо на миг исказилось, став каким-то острым и чужим.
— Гордая, значит? — он не повысил голоса, но от его тона мне стало не по себе. — Ну, не хочешь так — будет по-другому. Всё равно ты моей будешь, Лиза. Раньше или позже, а никуда ты из этого дома не денешься.
Он сплюнул на обшарпанный пол и зашёл к себе, с силой хлопнув дверью. Тогда я лишь передёрнула плечами, списав всё на пьяный бред.
*****************
Меня зовут Лиза. Если вы сейчас слышите эти строки, я искренне вам соболезную. Это значит, что беда, постучавшая в мою дверь, настигла и вас.
Всё началось буднично. Моя дочь заболела, но я не могла бросить работу — счета сами себя не оплатят. Кто бы мог подумать, что виной всему станет обычный тампон. Моей девочке двадцать четыре года, и раньше всё было хорошо. Теперь она прикована к постели, лишённая сил и воли.
Она была мечтой всех парней в институте: светлые волосы, синие глаза, ясная улыбка. А теперь передо мной лежит изломанная кукла, съеденная изнутри злой инфекцией.
Мы живём на восьмом этаже в старой малосемейке. Это длинный, мрачный коридор, где в ряд теснятся двери крохотных квартир. Пол в подъезде давно облез и покрылся слоями вековой грязи. Лампы под потолком горят тускло, едва освещая щербатые стены. Наш дом стоит на самом краю города, у забора старого завода. Вокруг только серые хрущёвки, ржавые гаражи да гул станков по утрам.
В тот день я вернулась со смены, и тишина в квартире показалась мне подозрительной.
******************
Я разулась в тесном коридоре и по привычке крикнула:
— Привет, дочь, я дома!
Обычно она отзывалась сразу. Даже если спала, мой голос будил её, и из комнаты долетало сонное, но живое «привет». В этот раз ответом мне была тишина. Плотная, липкая, застывшая в воздухе.
Я прошла в её комнату. Свет из окна падал на кровать, и я замерла у двери. Моя девочка лежала на боку, судорожно вцепившись пальцами в край одеяла. Её тело мелко дрожало, а губы покрыла белая, пузырящаяся пена. Глаза были открыты, но смотрели куда-то сквозь меня, в пустоту потолка.
— Лика! Лика, деточка! — я бросилась к ней, хватая за ледяные плечи.
Она не мигала. Только хрип вырывался из горла, будто там застрял острый ком. Я сорвала трубку телефона, пальцы не слушались, путали цифры.
— Скорая! Скорее, восьмой этаж, заводской проезд! — закричала я в трубку, сглатывая слёзы. — Дочь умирает! У неё пена у рта, она меня не слышит! Помогите, прошу вас!
Голос на том конце линии что-то сухо спрашивал про возраст и симптомы, а я смотрела на её бледное лицо и понимала: душа утекает из этого дома прямо сейчас. Моя красивая, светлая девочка превращалась в покойницу на моих руках.
********************
Скорая помощь ехала слишком долго. Когда в коридоре наконец загрохотали тяжёлые шаги, я уже знала: мы опоздали. Лика больше не дрожала. Её лицо приобрело тот самый страшный, сероватый оттенок, который бывает только у тех, кто больше никогда не вздохнёт.
В комнату ввалились две женщины в синих форменных куртках. Одна — совсем молодая, сонная, вторая — постарше, с усталыми глазами. Они даже не стали доставать дефибриллятор. Старшая приложила пальцы к шее дочери, помедлила и сухо качнула головой.
— Всё, мать. Фиксируем смерть, — бросила она, не глядя на меня.
Мир вокруг схлопнулся. Я не плакала, я просто оцепенела, наблюдая, как они заполняют какие-то бумаги на столе.
— Нам подмога нужна, — сказала та, что помоложе. — Водитель старый, спина у него. Поможете вынести? Лифта у вас нет, а носилки узкие, по лестнице вдвоём не сдюжим.
Я кивнула, как заведённая кукла. Мы подошли к кровати. Когда мы начали перекладывать Лику на простынь, произошло то, к чему меня никто не готовил. Тело обмякло, и из него с негромким звуком вышло всё лишнее. По комнате поплыл густой, невыносимый запах. Моя чистая, светлая девочка, которая всегда так следила за собой, теперь лежала в луже собственных нечистот, выставленная напоказ перед чужими людьми.
Меня накрыл тошнотворный ужас. Я видела, как санитарка привычным движением прикрыла её простынёй, но этот запах… он будто въелся мне под кожу.
Мы тащили её вниз по обшарпанной лестнице. Восемь этажей. Носилки врезались в ладони, плечи ныли, а в голове стучало: «Это не она, это просто оболочка». На каждом пролёте мы останавливались, и я видела, как из-под простыни свисает её тонкая, мертвенно-белая рука.
У подъезда рычал мотором старый жёлтый фургон. Лику задвинули внутрь, двери захлопнулись с металлическим лязгом, и машина, подпрыгивая на ухабах, скрылась за гаражами.
Я поднялась обратно. Дверь в квартиру была распахнута. В коридоре всё ещё стояли мои туфли, которые я так небрежно сбросила всего час назад. В комнате дочери горел свет, освещая пустую, измятую постель и грязное пятно на простыне.
Я осталась одна. Тишина в малосемейке стала такой громкой, что хотелось зажать уши и кричать.
***************
Я стояла посреди комнаты, не в силах шевельнуться. Вдруг в коридоре раздался странный звук. Кто-то мелко и часто зашлёпал по линолеуму, будто босые пятки.
«Может, санитарка что-то забыла?» — мелькнула мысль.
Но в дверной проём ввалилось нечто иное. Я застыла, боясь даже вздохнуть. Это была голова. Огромная, живая голова, к которой снизу были приращены ступни, а по бокам — короткие кисти рук. У существа не было ни туловища, ни бёдер, ни локтей. Только серое лицо и голые конечности, которые неловко переваливались, толкая это плотское ядро вперёд.
Оно напоминало уродливый плод больного воображения. Я вжалась в стену, чувствуя, как холодный пот течёт по позвоночнику. «Схожу с ума, — билось в висках. — Это бред, это просто шок от смерти Лики. Домовой? Или бес?»
Существо, мерзко шлёпая кожей о пол, добралось до пустой кровати. Оно натужно засопело, цепляясь пальцами за край матраса, и неуклюже вскарабкалось на одеяло — туда, где ещё сохранилось тепло тела моей дочери. Усевшись поудобнее, оно повернуло ко мне своё лицо. Глаза его были круглыми и тёмными, как две лужи застойной воды.
— Что… уехала моя подружка? — проскрипело оно.
Я обомлела. Горло сдавило спазмом, я не могла выдавить ни звука, только смотрела на это копошащееся на постели уродство.
— Слушай, мать, — существо почесало пяткой щёку и прищурилось. — Давай не будем вокруг да около, а сразу к делу. Хочешь дочь вернуть? Хочешь, чтобы Лика снова по коридору бегала?
Оно замолчало, выжидая, и в этой тишине я услышала, как за окном у завода завыла голодная собака.
**********************
— Ты кто? — хрипло выдавила я, вцепившись пальцами в спинку стула. — Бред... Это просто бред.
Существо на кровати поморщилось, его короткие пальцы впились в одеяло.
— Называй, как хочешь. Демон, дух, гость... Суть-то не в имени, мать. Суть в том, что я пришёл к тебе в самый нужный час. Я здесь, потому что ты звала. Ты же кричала: «Помогите, прошу вас!» Вот я и пришёл.
Оно замолчало, переминаясь ступнями прямо на подушке, где ещё лежал светлый волос моей Лики. От этого зрелища меня передёрнуло, но страх начал сменяться тупой, тяжёлой надеждой.
— Всё будет как положено, — продолжал он, наклонив голову набок. — Заключаем сделку, и я возвращаю тебе дочь. Живую, тёплую, с ясным взором. А взамен ты отдашь мне свою душу. Когда придёт срок, разумеется.
Я ждала, что он достанет пергамент или нож, чтобы я окропила кровью какой-нибудь древний свиток. Но демон лишь криво усмехнулся, обнажив мелкие зубы.
— Никаких подписей кровью, мать. Оставь эту лабуду киношникам. Мне не нужны формальности. Только клятва. Твоё обещание, данное от чистого сердца. Скажи «да», и завтра утром она сама откроет эту дверь.
В комнате вдруг стало невыносимо душно. Стены малосемейки поплыли, свет старой люстры превратился в мутное жёлтое пятно. Я почувствовала такую слабость, будто из меня разом выкачали всю кровь. Ноги подкосились, и я медленно осела на пол.
— Да... — прошептала я, закрывая глаза. — Верни её сюда, пусть она будет со мной. Забирай что хочешь, только верни мою девочку.
Последним, что я запомнила перед тем, как провалиться в тяжёлый сон, было тихое, кажется довольное шлёпанье ступней и урчание обратно в коридоре.
******************
Я очнулась на полу. В затылке тупо ныло, а в горле пересохло так, будто я глотала пыль из этого старого ковра. Свет в комнате был серым, утренним. Первым делом я вскинула голову, ища взглядом то страшное существо, но постель была пуста.
— Сон... — прошептала я, растирая лицо. — Господи, просто кошмарный сон.
Я потянулась к телефону, лежавшему на тумбочке. Пальцы дрожали. Экран вспыхнул: время семь утра. В списке вызовов не было никакой скорой. Никаких ночных звонков. Входящих нет, исходящих тоже. Сердце ухнуло куда-то вниз. Значит, Лика не умирала вчера? Значит, я просто заснула от усталости прямо у её кровати?
Я повернулась к дочери. Она лежала рядом, такая же бледная, с полуоткрытым ртом. Всё та же неподвижная, изломанная кукла. Моя девочка по-прежнему была прикована к постели, и никакое чудо не стёрло следы болезни с её лица.
— Ну вот и всё, Лиза. Крыша поехала, — горько усмехнулась я самой себе.
Я поднялась, чувствуя свинцовую тяжесть в ногах. Началась привычная, доведённая до автоматизма рутина. Я набрала в шприц лекарство, протёрла спиртом её тонкое плечо и сделала укол. Потом вложила в её безвольный рот таблетку, помогая запить водой из поильника. Лика даже не открыла глаз, только едва заметно втянула воздух.
Я вышла на кухню. Поставила чайник, насыпала крупу в кастрюлю. Мысли путались. Тот запах, те руки-ноги на голове демона — всё казалось слишком реальным для простого сна.
Прошёл час. Я помешивала кашу, когда из комнаты донёсся тихий шорох. Я замерла.
— Мам? — голос был слабым, но удивительно чётким.
Я выронила ложку. Она со звоном ударилась о пол, разбрызгивая серые капли.
Я вбежала в комнату. Дочь сидела в кровати, опираясь на подушки. Её голубые глаза смотрели прямо на меня — осмысленно, глубоко, как раньше.
— Лика... ты проснулась? — я боялась подойти ближе, боялась спугнуть этот миг.
— Голова болит, — она поморщилась и провела рукой по лбу. — И кушать очень хочется. Мам, почему ты так на меня смотришь? Что-то случилось?
Я стояла в дверях, и к горлу подкатывал ком. Она говорила со мной. Она узнала меня. Но в глубине души, под этой радостью, начал расти ледяной, липкий страх. Клятва, данная во сне, вдруг отозвалась тянущей болью в груди.
******************
Два дня мы прожили как в тумане, но это был самый светлый туман в моей жизни. Лика была рядом. Мы говорили часами, и я, захлёбываясь от радости и страха, пересказывала ей всё, что она пропустила. Рассказывала, как она угасала, как порой её взгляд становился пустым и она забывала моё имя.
Я не стала скрывать правду. Сказала прямо:
— Это всё из-за того проклятого тампона, доченька. Синдром токсического шока. Инфекция сожрала твои силы, превратила тебя в тень. Ты умирала, Лика.
Она слушала молча, только пальцы её иногда вздрагивали. Мы вместе вспоминали, как она, всегда такая осторожная и цветущая, вдруг начала слабеть. Я видела, что она верит мне, но в её глазах застыл какой-то странный, холодный вопрос, на который у меня не было ответа.
На третий день Лика сама предложила:
— Мам, я задыхаюсь в этих четырёх стенах. Давай выйдем? Хочу увидеть солнце, а не этот серый потолок.
Я замялась. Она всё ещё была слаба, ноги её почти не слушались, а в голове у меня било воспоминание о ночном госте. Но отказать ей было выше моих сил. Я нашла старую инвалидную коляску, которую нам выдали, вытерла с неё толстый слой пыли и помогла дочери одеться.
Мы вышли в длинный коридор нашей малосемейки. Я везла её мимо обшарпанных дверей, за которыми слышалась чужая, грубая жизнь. Лика смотрела по сторонам так, будто видела этот мир впервые. У лифта, который, конечно же, не работал, нам пришлось замереть.
— Придётся на руках, — вздохнула я, прикидывая, хватит ли мне сил спустить её с восьмого этажа.
Но тут за спиной хлопнула дверь. Вышел сосед.
*********************
Мы с Валерой стояли у дверей лифта, который, как назло, застыл мёртвым грузом. Мой сосед — типичный бобыль, шумный и вечно с перегаром, — частенько заглядывал ко мне «за солью», пытаясь подбить клинья. Жил он один, но баб к себе таскал исправно, и вся малосемейка знала график его свиданий по характерному скрипу кровати за тонкой стеной.
— О, Лизавета! И Лика с тобой? — Валера вытер вспотевший лоб. — Ну, давайте помогу, что ж вы, женщины, надрываться будете.
Он подхватил кресло-коляску с одной стороны, я — с другой. Мы медленно двинулись вниз по лестнице. Шаг за шагом, пролёт за пролётом. Лика молчала, вцепившись тонкими пальцами в подлокотники, а её светлые волосы разметались по плечам.
Мы прошли один этаж, второй, третий... Коридоры мелькали перед глазами всё те же: облезлая краска, пятна сырости на потолке, запах еды. Прошло минут десять, но заветная дверь подъезда так и не показалась.
— Слышь, Лиза, — сосед остановился, тяжело дыша. — Мы же вроде уже долго идём? Тут всего восемь этажей, а мы будто в подвал к дьяволу спускаемся.
Я огляделась. На стене висела кривая цифра «8», выведенная чёрным маркером. Тусклая лампа мигала точно так же, как у моей двери.
— Быть не может, — прошептала я, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Мы же только что прошли два пролёта.
— Да чёрт за ногу этот дом дёргал! — выругался мужик. — Стой здесь, я мигом сбегаю вниз, проверю, что там с выходом..
Валерий рванул вниз, перепрыгивая через ступеньки. Его шаги гулко отдавались в пустом пролёте. Мы с дочерью остались в тишине. Секунды тянулись как резина. Вдруг сверху, со стороны девятого этажа, послышался топот.
Дверь на лестничную клетку распахнулась, и оттуда, тяжело дыша, вывалился… Валера.
— Что за чёрт?! — заорал он, дико озираясь. — Я шёл вниз! Я точно шёл вниз, Лиза!
Он указал дрожащим пальцем на номер на этаже. Это был наш восьмой этаж. Тот самый коридор, те же грязные половики. Мы оказались в замкнутом круге, запертые в бетонной коробке, которая не желала нас выпускать.
Лика медленно повернула голову к соседу, и в её взгляде я увидела не испуг, а странное, холодное узнавание.
— Мам, — тихо произнесла дочь, — кажется, мы забыли заплатить за выход.
********************
Через пару часов в коридоре нашей малосемейки стало тесно. Мы достучались до всех, кто был дома. Люди стояли у своих дверей, растерянные и злые. Попытки выбраться превратились в какой-то дурацкий аттракцион: кто-то бежал вниз, кто-то карабкался вверх, но итог был один — все возвращались на наш восьмой этаж, тяжело дыша и озираясь.
— Это какой-то пранк! Шутка дебильных блогеров! — орал Костик, молодой парень в мятой футболке.
Он заходил к соседке Маше «на чаёк» и теперь метался по коридору, сжимая кулаки. Сама Маша, женщина в возрасте, чьи двери никогда не закрывались для молодых юнцов, стояла рядом в шёлковом халате. Она была безотказной дамой, всегда готовой приютить очередного студента, но сейчас её лицо, густо покрытое пудрой, пошло красными пятнами.
— Кость, замолчи, — прикрикнула она, нервно поправляя пояс. — Какие блогеры? Ты в окно смотрел?
Мы подошли к окну в конце коридора. Валера, Костик и я замерли, глядя в мутное стекло. То, что мы там увидели, не лезло ни в какие ворота. Снаружи не было ни завода, ни гаражей, ни серых хрущёвок. Там, в паре метров от стекла, висела наша же стена. Мы видели свои же квартиры, только всё было вывернуто, отзеркалено. Каждое треснувшее стекло, каждый цветок в горшке на подоконнике повторялся в этой бесконечной бетонной петле.
— Дом сам себя отражает, — прохрипел Валера, вытирая пот со лба.
— Надо ломать стены! — Костик ударил по подоконнику. — Это всё электроника, голограммы!
Лика всё это время сидела в коляске, безучастно глядя на Машу. Её светлые глаза блестели в полумраке, и мне показалось, что на губах дочери играет тень улыбки.
— Маша, — тихо позвала Лика. — А ты помнишь, как обещала Вадиму, что никогда его не бросишь? Перед тем, как он в петлю залез?
В коридоре мгновенно стало тихо. Соседка побледнела так, что пудра стала похожа на штукатурку.
— Откуда… откуда ты это знаешь, девка? — пролепетала Маша, пятясь к своей двери. — Никто об этом не знал.
Я посмотрела на дочь. В её взгляде было что-то древнее и злое. Это не была моя Лика. Это было нечто, надевшее её кожу.
— Мы все тут за что-то платим, — спокойно продолжила дочь. — Мама вот уже пообещала. А вы?
***************
Я отвезла дочь в квартиру, помогла ей перебраться на кровать и плотно прикрыла дверь. В голове крутились её слова про Машу и Вадима. Откуда? Лика никогда не знала этих подробностей, она вообще мало интересовалась жизнью соседей.
В коридоре уже собралось человек двенадцать — почти все, кто был дома в этот час. Наше импровизированное «совещание» напоминало дурдом. Люди спорили, кричали, хватали друг друга за грудки, выдвигая одну безумную догадку за другой.
— Это военные испытания! Нас облучают! — брызгал слюной старик из сороковой квартиры.
— Какие военные? Это газ! Утечка на заводе, у всех коллективный глюк! — перебивал его Костик, нервно кусая губы.
Но все теории разбивались о холодные факты. Телефоны превратились в бесполезные куски пластика: ни сети, ни экстренных вызовов. Я зашла к Маше, у которой в зале всегда бубнил телевизор, но на экране дрожала лишь «рябь» — бесконечный серый снег, сквозь который не пробивался ни один звук.
Мы оказались отрезаны в бесконечной петле замкнутого пространства. Восьмой этаж стал нашей вселенной.
— Тише! — рявкнул Валера, перекрывая общий гвалт. — Вы слышите?
Все замерли. В наступившей тишине послышался странный звук. Это не был шорох или стук. Это был хруст. Будто где-то в глубине стен гигантское насекомое точило бетон своими челюстями.
— Ваша девка что-то знает! — Костик резко повернулся ко мне, его глаза недобро блеснули. — Она про Машку всё выложила.
Толпа качнулась в мою сторону. Люди, ещё утром бывшие просто соседями, теперь смотрели на меня с подозрением и нарастающей злобой. Им нужен был виноватый, и я со своей внезапно «исцелившейся» дочерью идеально подходила на эту роль.
******************
Мы стояли в коридоре, когда спор прервал странный звук. Из моей квартиры донеслось влажное, чавкающее шуршание, будто кто-то разрывал сырое мясо. Звук шёл прямо из комнаты, где лежала Лика.
— Что там у тебя? — Костик первым шагнул к моей двери. — Опять она что-то бормочет?
Я не успела его остановить. Толпа, подгоняемая страхом и любопытством, ввалилась в прихожую. Мы распахнули дверь в спальню и замерли.
В комнате стоял тяжёлый, сладковатый запах, от которого сразу запершило в горле. Моя дочь больше не сидела в кровати. Она… она была везде. Её тело будто утратило чёткие границы, превращаясь в живую, пульсирующую массу.
Я видела её лицо — бледное, с закрытыми глазами, — но рядом, прямо из плеча, медленно прорастало второе, точно такое же. Тонкие, белые руки множились, переплетаясь, как змеи в клубке. Лика буквально врастала в стены: её кожа сливалась с обоями, тянулась склизкими нитями к потолку, делясь и срастаясь снова. Это был какой-то кошмар, бесконечное деление клеток, вышедшее из-под контроля.
— Господи помилуй… — выдохнула Маша, прижимая ладонь ко рту.
В этот момент одно из лиц открыло глаза. Зрачки были огромными, чёрными, без малейшего намёка на радужку. Существо издало тонкий, жалобный звук, и по стенам пошла дрожь.
— Назад! Все назад! — заорал Валера, хватая меня за плечо и буквально выдергивая из комнаты.
Мы ломанулись обратно в коридор, захлопнув дверь. Люди тяжело дышали, вжимаясь в противоположную стену. Тишина малосемейки теперь казалась обманчивой: за тонкой перегородкой продолжалось это жуткое, влажное шевеление.
— Это не твоя дочь, Лиза, — Валера трясущимися руками пытался достать сигарету, но выронил всю пачку. — Это какая-то зараза. Она нас всех сожрёт вместе с этим этажом.
*******************
Мы заперлись в квартире у Маши — её жилплощадь была самой просторной, да и страх перед тем, что творилось в моей комнате, гнал людей подальше по коридору. Двенадцать человек набились в тесную гостиную, пропахшую пылью и дешёвыми духами.
Валера, не в силах унять дрожь, первым делом рванул к шкафу. Он выудил початую бутылку водки и стал пить прямо из горла, шумно сглатывая и проливая прозрачную жидкость на майку.
— Это конец, — прохрипел он, утирая рот рукавом. — Вы видели? Она же… она в стены лезет. Это не болезнь, это чертовщина какая-то.
Остальные сидели на диванах и стульях, впав в какое-то оцепенение. Костик, бледный как полотно, подошёл к окну. Зеркальный мир снаружи манил своей неподвижностью. Там, за стеклом, в такой же квартире, горел такой же тусклый свет.
— Послушайте, — вдруг сказал он, открывая створку. — Если это отражение, значит, там есть выход. Дома-то стоят в ряд. Надо просто перелезть.
— Кость, не дури! — крикнула Маша, но парень уже перекинул ногу через подоконник.
Расстояние между нашим окном и «тем» было не больше полуметра. Он легко перешагнул в проём зеркальной комнаты. Мы прильнули к стеклу, затаив дыхание. Костик выпрямился там, по ту сторону, и даже помахал нам рукой. Он вышел в другой коридор, огляделся и обернулся к нам с широкой, дурацкой улыбкой.
— Ребята, тут ничего нет! Чисто! Идёмте со мной, здесь…
Договорить он не успел. В одно мгновение его лицо подёрнулось рябью. Это было страшно: казалось, невидимый мясник разом рассёк каждую связь в его теле. Костик не упал. Он просто начал распадаться. Каждая клетка, каждая чешуйка кожи вдруг отделилась от другой. Секунду он стоял как облако красной пыли, сохраняющее форму человека, а затем этот живой песок бесшумно осел на пол серой горкой. От него не осталось даже костей — только кучка рассыпавшейся материи.
В комнате Маши повисла мёртвая тишина. Женщины зажали рты руками, Валера выронил бутылку, и она с глухим звоном покатилась по ковру.
И тут в дверь квартиры Маши постучали. Негромко, вежливо, как стучат старые друзья.
— Мама… — донёсся из коридора чистый, звонкий голос моей дочери. — Мама, открой. Я знаю, вы там. Мне холодно одной.
Я замерла, чувствуя, как сердце бьётся пытаясь выпрыгнуть из груди.
**********************************
Мы замерли, глядя на дверь. Замок щёлкнул, и на пороге возникла она. Лика стояла прямо, её одежда была чистой, а взгляд — пугающе ясным. В этом коридоре она казалась единственным живым существом, но от этой «жизни» веяло могильным холодом.
— Мама, почему ты ушла? — тихо спросила она, делая шаг внутрь.
Мужчины среагировали мгновенно. Валера, подгоняемый страхом и водкой, выставил вперёд руки.
— Хватай её! — рявкнул он.
Трое мужиков, включая соседа из сороковой и хмурого парня, чьё имя я так и не вспомнила, набросились на мою девочку. Они повалили её на пол, и я вскрикнула, видя, как грубо они сжимают её тонкие запястья. Лика не сопротивлялась. Она обмякла, позволяя им тащить себя на кухню. Её тело было неестественно лёгким, будто внутри не осталось ни костей, ни органов — только пустота.
Её привязали к столу бельевыми верёвками. Узлы врезались в кожу, но Лика лишь смотрела в потолок, не мигая.
— Она одержима, — Валера тяжело дышал, вытирая пот. — Я в кино видел, там всё так же начиналось. Это бес в ней сидит, он и дом этот в петлю завязал. Нам нужен крест и святая вода. Срочно!
Крестик нашёлся сразу — Маша сорвала его с шеи, порвав цепочку. Серебряный, потемневший от времени, он дрожал в её пухлых пальцах. Но воды не было. Из крана в этой проклятой квартире не вытекло ни капли.
— У меня есть минералка, — подала голос баба Шура, старуха, которая до этого молча сидела в углу. — Если прочитать «Отче наш» над ней, то и обычная газировка святой станет. Бог услышит, Бог поможет.
Валера схватил стакан с водой. Бабка зашептала молитву, крестясь сухими пальцами. Все замерли. В тесной кухне стало жарко от дыхания двенадцати человек.
— Изыди! — заорал Валера, брызгая водой в лицо Лике и прижимая крест к её лбу. — Во имя отца и сына! Уходи, нечисть!
Вода стекала по её щекам, крест оставил на коже красный след, но ничего не произошло. Лика не забилась в конвульсиях, не закричала чужим голосом. Она медленно повернула голову к Валере и посмотрела на него с такой бесконечной, тоскливой жалостью, что у того перехватило дыхание.
— Валер, — прошептала она, и её голос вдруг стал двоиться, накладываясь сам на себя. — Твоя вода пахнет ржавчиной. А твоя вера… её здесь нет. Ты ведь даже не помнишь, когда последний раз молился.
Она перевела взгляд на меня, и я увидела, как под её кожей снова началось то самое влажное шевеление.
— Мам, скажи им, чтобы они перестали. Это не поможет. Мы уже не дома.
*******************
Пять дней пролетели как один бесконечный кошмар. То, что когда-то было моей Ликой, теперь заполняло почти весь восьмой этаж. Эта живая, тёплая масса медленно вытесняла нас жизней, занимая комнату за комнатой, и весь коридор. Нам осталось всего ничего: пара квартир в самом конце секции и крохотный пятачок у запасного выхода.
Еды не осталось совсем. В животе постоянно крутило от голода, а во рту стоял привкус штукатурной пыли. Воду тянули из запасов бабы Шуры — у неё на балконе пылилось несколько палеток «Волжанки». Мы пили по глотку, передавая пластиковый стаканчик как святыню.
В зеркальные отражения дома соваться больше никто не смел. Память о том, как Костик рассыпался серым песком, была жива в каждом из нас. Мы просто сидели и смотрели, как сквозь щели в дверях и вентиляцию лезет это розоватое, пульсирующее нечто.
Вчера один парень — тихий такой, из тридцать четвёртой — не выдержал. Заорал, что это всё чертовщина, схватил обломок деревянной ножки от стола и с размаху ткнул в гущу массы, которая уже наполовину перекрыла проход.
Тварь среагировала мгновенно. Из безликого месива выплеснулась длинная, костлявая рука — без кожи, вся в блестящих жилах. Она стальным обручем обхватила его за ногу. Парень даже вскрикнуть толком не успел. Его просто дёрнуло внутрь, в самую глубину плоти. Мы только услышали, как хрустнули кости, а потом масса снова стала гладкой и безмятежной.
— Господи, она же ест нас… — прошептала Маша, забившись в угол кухни.
Валера сидел на полу, тупо глядя на пустую бутылку. Его вера в святую воду и кресты испарилась вместе с первым погибшим соседом. Теперь он просто ждал конца.
***************
Шли шестые сутки. Живая масса, поглотившая коридор, замерла, тяжело пульсируя у самого порога квартиры бабы Шуры. Мы сидели в душной комнате, боясь даже громко дышать. Вдруг поверхность этой розовой плоти пошла волнами, и из неё медленно, с влажным хрустом, вытянулось подобие человеческого лица. Огромное, серое, с чертами моей Лики, но лишённое всякой теплоты.
— Мне нужен грешник, — пророкотало существо, и стёкла в рамах мелко задрожали. — Самый жуткий развратник среди вас. Тот, кто заключил сделку, но не выполнил её условий. Отдайте его, и я дам вам ещё время.
В комнате повисла, липкая тишина. Люди стали озираться, переводя взгляды друг на друга. В полумраке глаза соседей блестели от нарастающего подозрения.
— Кто это? — прошептала Маша, кутаясь в свой засаленный халат. — Валер, может, ты? Ты же баб таскал пачками, обманывал их небось?
— Да какой я грешник! — огрызнулся Валера, вжимаясь в угол. — Ну, гулял, ну, приврал когда… Это ж быт, глупости всё. А ты, Машка? Ты ж за деньги парней принимала, разве это не блуд?
Началась свалка. Люди вытаскивали на свет старые обиды, мелкие кражи, соседские сплетни. Кто-то припомнил бабе Шуре, что она в молодости доносы писала, кто-то корил соседа за то, что мать в дом престарелых сдал. Но всё это было мелким, серым, обыденным. Никто не тянул на звание «великого грешника», способного остановить этот кошмар.
Я больше не могла это слушать. Вина за то, что я сотворила, принеся «это» в дом, жгла меня изнутри сильнее любого голода. Я поднялась, оттолкнула Валеру и шагнула прямо к пульсирующей стене плоти.
— Ешь меня! — крикнула я в бездонные чёрные глаза монстра. — Это я звала тебя! Я обещала душу! Забирай всё, только оставь их в покое!
Я закрыла глаза, ожидая, что сейчас меня захлестнёт волна горячей слизи или вопьются костлявые пальцы. Но ничего не произошло. Раздался лишь сухой, лающий смех, от которого по коже побежали мурашки.
— Нет, Лиза, — морда существа приблизилась к моему лицу, обдавая запахом ржавчины. — Тебя я не трону. Во-первых, у нас с тобой контракт, ты ещё не до конца расплатилась. А во-вторых… это не ты. Ты просто мать, ослепшая от горя. Мне нужна истинная гниль. Отдайте мне того, кто прячется за вашими спинами.
******************
Валера медленно поднялся с пола. Его руки больше не дрожали, а в глазах вместо привычного хмельного тумана появилось странное, мертвецкое спокойствие. Он обвёл взглядом притихших соседей, задержавшись на мне дольше обычного.
— Ладно, — выдохнул он, поправляя ворот грязной майки. — Раз так, значит, пришло время. Я всё понял.
Он сделал шаг к пульсирующей массе, которая при его приближении радостно задрожала, пуская по розовой коже мелкую рябь. Сосед обернулся у самого края, криво усмехнувшись.
— Знаешь, Лиза, а сделка-то была хорошая. Жаль только, ты ко мне так и не зашла ни разу, хоть я и клинья подбивал. С тобой хотел всё это время быть, вот и пришлось искать тебе замены... Постоянно искать.
Он не договорил. Тварь, до этого момента лишь выжидавшая, вдруг выбросила десятки тонких отростков. Они обвили Валеру, как щупальца, впиваясь в плечи и грудь. Сосед даже не вскрикнул. Он просто закрыл глаза, позволяя массе втянуть себя внутрь, в самую гущу плоти. Мы услышали глухой, влажный звук, будто тяжёлый мешок упал в воду, и Валера исчез. Растворился в этом бесконечном делении клеток, оставив после себя лишь запах водки и горькое эхо своих слов.
В ту же секунду в комнате стало нестерпимо жарко. Воздух загустел, превращаясь в липкий кисель, который невозможно было втянуть в лёгкие. У меня перед глазами поплыли чёрные круги.
— Всё кончено... — прошептала Маша…..
Один за другим соседи начали валиться на пол. Сон навалился внезапно, сковывающий и беспощадный, будто нас всех разом выключили одним движением рубильника. Я чувствовала, как мои веки смыкаются, а сознание проваливается в бездонную, холодную пустоту, где не было ни стен, ни запаха, ни страха.
****************************
Эпилог.
Мы очнулись на следующий день, каждый в своей кровати. Туман в голове рассеялся, оставив лишь липкое чувство пережитого кошмара. Но жизнь в нашей малосемейке больше не была прежней. Валеру никто не видел. Его дверь оставалась запертой, а на стук никто не отвечал.
Через сутки соседи вызвали полицию и МЧС. Когда тяжёлую железную дверь наконец вскрыли, по коридору пополз такой запах, что даже бывалые оперативники выскочили на лестницу, хватаясь за рты. То, что нашли внутри, не поддавалось здравому смыслу. В маленькой комнате, заставленной шкафами, хранились забальзамированные тела девушек и женщин. Они были расставлены по углам, словно жуткие манекены в дешёвом ателье.
Только тогда мы все, как по команде, вспомнили одну странную деталь: никто и никогда не видел, чтобы гостьи Валеры покидали его квартиру. Мы слышали за стеной стоны и крики, списывая их на бурный секс одинокого бобыля, но теперь стало ясно — это был не экстаз. Это была агония. Те, кого он заманивал к себе, оставались там навсегда, становясь частью его безумной коллекции.
Моя дочь Лика быстро пошла на поправку. Врачи только разводили руками, называя её исцеление медицинским чудом. Она снова улыбалась, ходила и строила планы на жизнь, будто те страшные дни стёрлись из её памяти.
А вот я, наоборот, приболела. С каждым днём я чувствую, как силы уходят из меня, а кожа становится неестественно бледной. По ночам мне кажется, что я слышу тихое шлёпанье ступней по линолеуму, но я не боюсь. Я знаю, какую цену заплатила за жизнь своего ребёнка.
И вот теперь я хочу сказать вам: если вы окажетесь в такой же ситуации, когда моральный выбор тяготит вас больше, чем принятие неизбежного — выбирайте так, как велит сердце, а не холодный разум. Я отдала свою душу за её спасение и ни о чём не жалею.
Пусть мой рассказ станет для вас предостережением или надеждой. Ведь иногда, чтобы вернуть свет в этот мир, нужно самой шагнуть в вечную тьму.
Интернет забит безликим контентом, но здесь территория настоящего авторского стиля. ПОДПИШИСЬ НА ПРЕМИУМ ДЗЕН. СЛУШАЙ И ЧИТАЙ МОИ РАССКАЗЫ БЕЗ РЕКЛАМЫ. В ПРЕМИУМЕ — ВСЁ САМОЕ <<< ЖМИ СЮДА
ПОДДЕРЖАТЬ: карта =) 2202200395072034 сбер. Наталья Л. или т-банк по номеру +7 937 981 2897 Александра Анатольевна