Глава четырнадцатая
– Все потому, что за стол тринадцать человек село. – Генерал, отведав бульона, решил поделиться своими соображениями.
– Как тринадцать?! Когда?! – воскликнул Рухнов.
– Вечером, в трофейной, чай пить! Сами посчитайте: мы – восемь путников, задержанных из-за пожара на мосту, Северский, Антон Альбертыч, Киросиров, Митя и вы, Михаил Ильич! – Генерал победно осмотрел обедающих.
– Что из того? – спросил Роос.
– Как? Примету не знаете? Ни в коем случае тринадцать за столом сидеть не должны! Один из них обязательно в течение года умрет! У нас и дня не прошло, а двоих уже нет.
– Это факт научный? – Роос перестал кушать и достал свой блокнот.
– Общеизвестный, мильон раз подтвержденный. – Веригин говорил столь убедительно, что этнограф принялся записывать.
– Скорее местное суеверие. – Настроение у Тоннера было ужасное. Перед обедом он вместе с Митей и Глазьевым зашел к старой княгине. Услышав про смерть сына, старуха попыталась привстать с кресла. Заплетающимся языком спросила:
– А Митенька жив? – словно племянник не стоял перед нею, и, не дождавшись ответа, рухнула в беспамятстве. Нашатырь не помог – княгиня захрипела, лицо ее налилось кровью. Доктора стали готовить кровопускание, но опоздали. Левая рука старушки, как плеть, повисла вдоль туловища. Апоплексический удар!
– Почему вы, доктора, вековую мудрость отвергаете? Все по немецким книжкам русскую душу лечить пытаетесь! – Веригин повернулся к Илье Андреевичу: – Зря, зря вы в приметы не верите. Почему в шахматы вчера проиграли, знаете?
– Митя ловушку подстроил, весьма хитроумную.
– Нет, милый мой, потому что спиной к луне сели!
– Ну, знаете ли… – не нашелся Тоннер.
– Я-то знаю. А вам скептицизм дорого обойдется, – посочувствовал Веригин
– А где Тучин? – В столовую вошел Киросиров. Телегу у беседки пришлось ждать долго.
– Спит. Я генеральского денщика у комнаты поставил, чтобы приятель, – Терлецкий кивнул на Угарова, – предупредить не смог.
– Очень разумно, – похвалил урядник. – Пора Тучину допрос учинить!
– Да, наворотил "Великий князь" дел. Сходи, Гришка, прикажи денщику привести его сюда! – распорядился Веригин.
– Кто это – Великий князь? – не понял Киросиров.
Пока лакей ходил за Тучиным, генерал рассказал историю своего знакомства с молодыми людьми.
Раздраженный Тучин явился в халате и накинулся на генерала:
– На каком основании ваш денщик не выпускал меня из комнаты? Почему не позвали моего слугу?
– Вопросы здесь задаю я! – Киросиров хлопнул ладонью по столу.
– Ну, задавайте! – Тучину пришлось подчиниться. Сзади встал денщик Петруха и легонько ткнул его штыком.
Урядник не торопился. Смотрел подозреваемому в глаза и держал паузу. Пусть помучается. Этакие наглецы завсегда признаются быстро, а потом начинают плакать и на коленях ползать – прощения просить.
– Во сколько вы сегодня проснулись? – задал урядник первый вопрос.
– Рано, до петухов.
– Расскажите-ка подробно, что делали?
– Справил малую нужду, – вызывающе начал Тучин. – Дальше рассказывать?
Киросиров скрипнул зубами, но сдержался:
– У вас с Угаровым комната общая?
– Общая, но ночевал я один.
– Почему?
– Не ко мне вопрос. Я вчера со всеми попрощался и пошел к себе. Ждал Дениса, но он так и не явился.
– Что делали, когда проснулись?
– Вы, урядник, глухотой страдаете? Нужду справил.
– Расскажите, что делали после. – Урядник изо всех сил старался говорить спокойно, хотя внутри кипел. Вот наглец! Ничего, еще пятки лизать будешь, слюни пускать, молокосос.
– Оделся.
– Сами или слуга помогал?
– Сам!
– Хорошо, оделись. Что дальше?
– А какое, собственно, вам дело? Подозреваете, что я князя отравил?
Урядник вскочил:
– Я не подозреваю! Я точно знаю – вы человека убили!
– Митя сказал, князя отравила Настя. При чем тут я?
– Отвечать на вопросы! Не пререкаться!
– И Настю я не убивал, – пожал плечами Тучин.
– Молчать!
– Урядник, сядьте. – Терлецкий убедился, что ярость Киросирова допросу только вредит. – Александр, не кипятитесь! Постарайтесь внятно и очень подробно рассказать, что вы делали сегодня.
– Встал да гулять пошел. Порисовал на природе, сюда вернулся. Позавтракал, узнал про смерть князя и Насти, потом спать отправился. Проснулся, а меня из комнаты не выпускают. Объясните хоть вы, Федор Максимович, в чем дело?
– Всему свое время. Где гуляли? У беседки над оврагом?
– Где это? – спросил Тучин.
– Как из дома выйдешь – налево вдоль пруда, – пояснил Митя.
– Нет, я направо пошел. Верстах в трех нашел живописное озеро, там и рисовал.
– Озеро находится в имении Растоцких, – заметил Митя.
– Я не знал, пограничных столбов не заметил, – парировал Тучин.
Урядник тяжело задышал:
– Рисовал, говоришь?
– Киросиров, успокойтесь, – осадил его Терлецкий. – И, кстати, как вас по имени-отчеству?
От простого, казалось бы, вопроса Киросиров смутился. После длинной паузы еле слышно пробормотал:
– Павсикакием Павсикакиевичем.
У Тоннера на душе кошки скребли. Врач, называется! Старая княгиня ни жива ни мертва, а я не у постели умирающей, а здесь сижу! Допрос мне интересно послушать! Правда, Глазьев около Анны Михайловны остался – случись что, позовет. Терлецкий вернулся к допросу:
– Рисовали в альбомчике? Голубеньком таком?
– В нем, – подтвердил Тучин.
Терлецкий вытащил альбом и открыл на последнем рисунке:
– Говорите, пруд?
Тучин потянулся за альбомом через стол.
– Обождите, обождите, я еще полюбоваться хочу. – Федор Максимович ловко накрыл тетрадочку огромной рукой.
– Да как вы посмели чужую вещь взять? – возмутился Тучин.
– Так он на камине валялся, любопытство одолело, – спокойно ответил Терлецкий. – Пикантный пруд получился, не находите?
– Вы – низкий человек!
– Неужели? Всегда считал, что высокий. – Федор Максимович привстал. – Девушку с натуры рисовали?
Тучин молчал.
– Вы у Павсикакия Павсикакиевича глухоту заподозрили. – Терлецкий с трудом выговорил мудреное имя-отчество и решил впредь называть Киросирова урядником. – Никак и сами страдаете?
Тучин молчал.
– Девушку с натуры рисовали? – повторил вопрос Терлецкий.
– По памяти.
– А эти рисунки? – Терлецкий пролистал альбом, открывая рисунки с Шулявским. – Тоже по памяти?
Тучин кивнул.
– Подвела она вас. Дырка-то в виске у него!
– У кого? – не понял Тучин.
– У Шулявского.
– Как в виске?
– Не помните, куда попали? В висок! С двух шагов стрелять изволили? Чтобы убить наверняка?
– Шулявский убит?! – вскричал Тучин. – Когда? Где?
– Рано утречком, у той беседочки.
– Я его вчера рисовал. Пришел в комнату, никак после дуэли не мог успокоиться. Вот и представил Шулявского на Страшном суде. Денис, скажи, я не в первый раз такой сюжет пишу. Помнишь итальянца того?
– Я готов подтвердить. Картину "Страшный суд" Тучин давно задумал, рисунки с Шулявским – вариант эскиза. В предыдущем альбоме похожий имеется, но с другим главным героем, – поспешно подтвердил Денис Угаров.
– Тем эскизом пусть итальянская полиция занимается, – процедил Терлецкий. – А за убийство Шулявского вы ответите перед российским судом.
– Какой суд? Не убивал я поляка, даже не собирался!
– Не собирались? Про вчерашнюю дуэль запамятовали? – Терлецкий, как и урядник, был уверен, что юноша сознается быстро, но тот упирался. – От примирения вы отказались, договорились продолжить…
– Да, договорились, – подтвердил юноша. – Шулявский в Петербург собирался, мы тоже. Там бы и закончили.
– А вы ждать не стали. Пригласили поутру, для отвода глаз колышки воткнули, черту нарисовали, а потом подошли и с двух шагов выстрелили.
– Как вы смеете! Я не убийца! Все утро у озера рисовал!
– Что вы говорите? Кто-то подтвердить может? – быстро спросил Федор Максимович.
– Маша Растоцкая. У озера она мне свидание назначила.
– Стало быть, врали! Девушку с натуры рисовали.
– Не врал. Маша не пришла.
– Почему?
– Не знаю. Целое утро ждал. Мы условились на шесть утра.
– А в котором часу в усадьбу вернулись?
– В одиннадцать!
– Столько ждали?
– Да! Когда влюблен, можно вечность ждать.
– Точно! А еще можно свою Джульетту в обнимку с чертями изобразить!
– Это я со злости, что не пришла.
– И правильно сделала.
– В обнимку с чертями, – передразнил Тучин Терлецкого, листая альбом. – А сами на память три листа вырвали!
– Я бы всю вашу мазню в печку кинул! – окрысился Терлецкий.
– Саша, на камине я нашел альбом уже с выдранными листами, – сообщил Угаров. – Подумал, что ты сам неудачные вырвал.
– Ты нашел? – Тучин повернулся к Денису. – Спасибо, друг! Не только посмотрел, но и другим показал.
– Комедию ломаем? Сознаваться не хотим? – потерял терпение Терлецкий.
– Не в чем мне сознаваться. Рисовал все утро на пруду.
– В одиночестве?
– В одиночестве. Искусство уединения требует.
– Ладно, предъявим другие доказательства. Доставайте, – Терлецкий на миг запнулся, – господин урядник.
Киросиров достал из кармана пистолет.
– Узнаешь?
– Я с вами свиней не пас, Павсикакий… Как вас там по батюшке?
– Что? – вскочил урядник.
– Дерзить прекращайте, – строго одернул Тучина Терлецкий. – Убийцам не выкают, привыкайте. Пистолет узнаете?
– Похож на тот, что Шулявский князю подарил.
– Похож, – согласился Терлецкий. – Гришка, принеси-ка футляр красного дерева из трофейной. Сейчас проверим.
Слуга неспешно зашаркал по анфиладе. Федор Максимович взял пистолет в руку.
– Для вашей дуэли пару зарядили. А этот разряжен!
– Если помните, пистолет у меня Павсикакий Павсикакиевич отобрал. – Имя и отчество несчастного урядника Тучин произнес уничижительно, и Киросиров сжал кулаки.
– Помню, – согласился Терлецкий. – Но взять оружие снова труда не составляло.
– Я не брал.
– Что вы говорите? Почему же его в вашем комоде нашли?
– Пистолет? Кто?
– Слуга ваш, Данила. А в вашем сюртуке – ключ от комнаты Шулявского. Поляк воров боялся, комнату всегда закрывал. Ключ-то зачем вам понадобился? Деньги из карманов вы забрали. Думали, в комнате еще найдете?
– Как вы смеете?! – Если бы стол не разделял Тучина с Терлецким, то Александр схватил бы переводчика за грудки. – Как вы смеете потомственного дворянина в воровстве подозревать?!
– Сознавайся, мальчик, – по-отечески посоветовал Веригин. Долгий допрос утомил генерала. – Покаяние душу облегчает.
– Павел Павлович, не в чем мне сознаваться! Сами подумайте, мог ли сын Владимира Тучина человека убить? – Саша занервничал. Все складывалось против него. – Пистолет мне подбросили, и ключ тоже.
– Подбросили? – ехидно спросил Терлецкий. Упорный попался постреленок. – Кто, позвольте спросить?
– Не знаю, – ответил Тучин. – Убийца, кто же еще?
– Может, имя назовете?
Тучина осенило:
– Назову! Данила, мой слуга.
– Что?! – тут привстал и Терлецкий.
– Он подбросил. Вернее, просто наврал, что в моих вещах пистолет нашел.
– Ваше высокопревосходительство, – обратился к генералу Терлецкий, – не в службу, а в дружбу. Сходите за Данилой.
– Конечно, конечно! – Генерал заданию обрадовался. – Мне полезно пройтись, кости размять. Вот моя тетушка двоюродная себя берегла, ходила мало. Больше сидела. А в старости, когда артритом заболела, перестала двигаться совсем. Пусть, говорит, слуги меня носят. Эти несчастные восемь теткиных пудов с утра до ночи и таскали. Утром – променад по парку два часа, днем – в церковь, а вечером тетушка на балы любила ездить.
Даже Терлецкий отвлекся:
– Что же она там делала?
– Сплетничала, кости знакомым перемывала. А когда любовь приключилась, танцевала.
– Танцевала?! – изумился Роос.
– Представьте себе! Лет тридцать вдовствовала, а тут старичку-сенатору какому-то вскружила голову. Он, не в пример ей, живой был, танцевать любил. Так они и вальсировали: обхватит он тетушку, а сзади четверо слуг ее кружат.
– Так они поженились? – спросил американец.
– Не успели. Тетушка от заворота кишок умерла. Оказывается, даже чтоб опорожниться, ходьба требуется. Во как! Жизнь, она – в движении. Ну, я пошел.
Гришка внес в столовую краснодеревный футляр. Урядник сразу же его открыл. Внутри лежал только один пистолет.
– Вы говорили про дуэль, – напомнил Терлецкому Тучин. – Почему второй пистолет в шкатулке?
– Драться честно вы и не собирались. Шансов не имели. Шулявский, не в пример вам, стрелком был отменным. Зачем второй пистолет? Одним обошлись!
– Я не убивал Шулявского!
– Да, да, это Данила, я помню. Позвольте спросить, зачем?
– Мне отомстить!
– Чем-то пред слугой провинились? – с иронией спросил Терлецкий.
– Ему в обед сто лет, а задумал жениться на местной девке какой-то. Я и напомнил, что мое согласие требуется. А я не позволю! У нас в имении девок пруд пруди, кой черт чужих выкупать?
– Все равно непонятно, зачем Даниле поляка убивать. Вас бы и пристрелил, – не без иронии опроверг рассуждения юноши Федор Максимович.
– Понять логику холопа, впрочем, как и логику собак, лошадей и кур, мне, увы, не дано. Видимо, ему деньги на свадьбу нужны были, застрелил вашего поляка и ограбил. А на меня свалил, чтоб я женитьбе не препятствовал.
Представить Данилу убийцей Угаров не мог. Временами строгий, но бесконечно любящий, дядька нянчил мальчишек всю их жизнь. Зачем Сашка на него напраслину возводит? И сам не выкрутится, и человека погубит. Надо настоящего преступника искать. Переговорю-ка я с Тоннером! Человек он умный. Может, уже догадался, кто истинный убийца?
Этнографу провинившийся юноша был несимпатичен: застрелил приятного человека, а теперь выкручивается. Жаль, охота сорвалась. Роос любил оружие и стрельбу. От нечего делать американец открыл футляр из-под пистолетов. Ах, как все изящно! И все предусмотрено! Здесь и пулелейка, и щеточки. Роос потихоньку доставал предметы, внимательно разглядывая каждый.
Вернулся генерал. Даниле велели стать рядом с хозяином.
– Как кличут? – спросил урядник.
– Данилою, сын Семена.
– Годов сколько?
– Много, при матушке Екатерине рожден.
– Вот хозяин твой утверждает, что ты его оклеветал!
– Оклеветал? – переспросил Данила
– Говорит, это ты стащил пистолет, застрелил Шулявского, обчистил его карманы, забрал деньги и ключ. А нам сказал, что в барских вещах нашел.
Рыжая Катерина (допрашивали Данилу, конечно, по-русски) бросилась к любимому.
– Как же так! – Данила задохнулся от услышанного. Прижав левой рукой Катю, правой осенил себя крестным знамением. – Святой истинный крест, пистолет в комоде, а ключ в сюртуке нашел.
Тучин топнул ногой. "Вот осел! Не понимает что ли: барин в переделку попал! Петля грозит! 'Нашел, нашел!' Лучше бы за вещами смотрел, чтоб не подкидывали ничего. Если выпутаюсь, запорю гада до смерти. Почему бы ему в убийстве не признаться? Старик, скоро помирать! Так не все ли равно, где – на лавке или на виселице?"
– Уходя утром, вы свою комнату закрывали? – спросил Тоннер у Тучина.
– Нет, – ответил Саша, – вдруг бы Денис вернулся?
Илью Андреевича допрос интриговал все больше и больше. В невиновности Тучина он уже не сомневался. Если бы юноша был убийцей, выкинул бы пистолет и ключ от греха подальше или кому-нибудь подбросил. Настоящий преступник так и поступил, подставив под удар Тучина.
Но оглашать свои мысли Тоннер не спешил. Убийца здесь. Пусть пока порадуется, что его план сработал. Вот только где княгиня? Неужели уехала одна? Почему не в своей карете?
– Расскажи, – Илья Андреевич обратился к Даниле, – где ты находился ночью и утром.
– Пока Катя князю еду подавала, я барина раздевал. Потом мы с ней вместе доктора, не вас, а местного, он совсем пьяный сидел, в комнату отволокли…
– Спасибо, – от души поблагодарил Глазьев. Вопрос о том, как он очутился в кровати, мучил его целый день.
– Опосля, – продолжал Данила, – в черную кухню пошли. Дворня там пировала в честь свадьбы. Мы посидели, затем Катя моя спать пошла в светлицу, к девушкам.
– А сам где спал? – продолжил допрос Терлецкий.
– На сеновале, с мужиками. Один всю ночь песни орал.
– Пьяный?
– Веселый. Поет хорошо, только спать мешал. А поутру к Денису Кондратьевичу позвали – одел его, умыл. Тут и Катя проснулась, прислуживать за столом ей помогал. Князя убитого нашли, так я с вами был, помните?
– Помним, – ответил Терлецкий. Похоже, дядька ни при чем. – Барина твоего под стражу берем.
– Я не убивал! – закричал Тучин.
– Все так говорят, – протянул Киросиров. – В тюрьме ты у меня быстро сознаешься!
– Если желаете, слугу можем при вас оставить. Тоже под арестом, – предложил Терлецкий.
– Видеть его не желаю, – неожиданно заявил Тучин.
– Надо запереть негодяя! Ваше высокопревосходительство, одолжите денщика, чтоб пока поохранял? – обратился Киросиров к Веригину. – На пару часиков, я исправников уже вызвал.
– Да я уезжать собрался! Мост починен, что попусту время терять, – ответил генерал. Веригин хотел поскорее покинуть этот дом. Видеть, как Элизабет арестовывают, а потом допрашивают, было бы мучительно.
– Ваше высокопревосходительство! До окончательного расследования всех обстоятельств смерти князя Северского, девицы Анастасии Петушковой и польского дворянина Шулявского я просил бы вас, как и всех остальных, остаться здесь, – Терлецкий произнес свою речь официальным тоном, чтобы подчеркнуть: это – не прихоть, так велят интересы следствия.
– Меня, что ли, подозреваете, Федор Максимович? – удивился генерал.
– Нет, но вы свидетель. Такой же, как все остальные. Побудьте пока в поместье, очень прошу.
– Ну раз для дела надо, как отказать!
Роос уже вытащил из футляра все, что там лежало. В пустом деревянном ящике что-то заблестело. Рухнов пододвинул футляр к себе и внимательно осмотрел внутренность.
– Гришка, свечу подай, – попросил Михаил Ильич. – Господа, тут табличка прикручена, а на ней надпись. "Маркизу д'Ариньи в дар от любящей супруги в день сорокалетия".
– Д'Ариньи, д'Ариньи… – повторил Терлецкий. – Где-то я про него слышал.
– Не помните? – удивился Роос. – Я вчера рассказывал.
– Вы столько рассказываете, удивляюсь, как сами-то помните, – ехидно заметил переводчик.
– У супруги Д'Ариньи на балу в Париже серьги украли вместе с пистолетами.
– Пистолеты лежали в футляре? – уточнил Киросиров.
– Да, – подтвердил Роос.
– Похоже, футляр мы нашли, – задумчиво произнес Терлецкий.
Михаил Ильич снова тщательно осмотрел пустой ящик.
– А сережек нет.
– Получается, маркизу обокрал Шулявский, – понял Федор Максимович.
– Заметьте, сережки раньше Северским принадлежали. – У Тоннера начался бурный мыслительный процесс. – А Шулявский мост поджег, чтобы на свадьбу попасть…
– Жаль, не допросишь, – расстроился Терлецкий.
– Кшиштофа надо допросить, – подсказал Тоннер. – Что-нибудь да знает.
Глава пятнадцатая.
– Пан, двор, телега, мухи. – Кшиштоф не давал Терлецкому и рта раскрыть. Вошел и повторял с возмущением четыре слова.
– Гришка, найди Петушкова, – понял наконец Киросиров. Ох, и нерадив управляющий Северских! – Я же велел Шулявского в ледник убрать! Что за безобразие: я битый час ждал телегу, теперь труп посреди двора валяется.
– Уберут твоего пана, не волнуйся, – успокоил поляка Терлецкий.
– Добже, добже, – сказал Кшиштоф.
– Вот что скажи, любезный, пан твой, чем он промышлял?
Слуга непонимающе уставился на Федора Максимовича. Генерал, ранее освоивший премудрость общения с Кшиштофом, поспешил помочь:
– Шулявский богатый?
– Не! Бедный, бардзо бедный! Матка хвора, брат хворы, бардзо хворы, не ходить. Пан кормить.
– Пан старых женщин любить? – вспомнив разговор Шулявского с княгиней, предположил Тоннер.
– Бардзо кохать. Графини, маркизы. Много старух кохать. Они подарунки делать, деньги давать.
– Пан воровать?
Кшиштоф замялся.
– Редко. Когда старухи денег не давать.
– Карты пан честно играть? – спросил Тучин, который так и стоял под штыком денщика в столовой.
– Не честно.
– Я же говорил! – воскликнул Тучин.
– А не надо крупные ставки делать, – поучающе посоветовал Терлецкий.
– Пан тасовать мочь, – перечислял грехи покойного хозяина Кшиштоф, – любая карта, когда надо. И колоды делать!
– Как это? – не понял Роос.
– Шулера еле заметные пометки на картах делают. Не на картинке, на рубашке. Крапленой колода становится, – пояснил Федор Максимович.
– Хороший попутчик нам попался! – воскликнул генерал. – Будет что вспомнить!
– Такого и убить не грех, – ввернул Тучин.
– Признаться надумали? – быстро спросил урядник.
– Нет, – ответил Тучин, – это я так, к слову.
– Советую признаться, – не унимался Киросиров.
– Советую найти убийцу. Троих уж нет, а вы невинных задерживаете! – парировал Тучин.
– Серьги пан крал? – спросил Терлецкий.
– Серьги? – Кшиштоф не знал такое французское слово.
Терлецкий стал дергать уши, пытаясь объяснить, но слуга не понимал.
– В трофейной висит портрет. Показать можно, – напомнил Тучин.
Терлецкий неожиданно для себя благодарно на него посмотрел.
– А ну-ка пойдем. – Федор Максимович взял за руку Кшиштофа и повел за собой.
Все заинтересованно последовали за ними. Никогда доктор не видел такой массовости при расследовании убийств!
– Смотри! Красть пан эти серьги? – показывая то на портрет, то снова на свои уши спрашивал Терлецкий.
– Не знаю! – ответил поляк.
Тоннер решил задать вопрос по иному:
– Видел серьги?
– Видел, – обрадованно подтвердил Кшиштоф.
– Где?
– Пан матка показывать, говорить, скоро богатым буду.
– Когда?
– Больше месяц, очень давно. Сказал, женщина найдет, Элизабет, очень богатым буду.
– Элизабет, ничего не путаешь? – Терлецкий от волнения закружил по трофейной.
– Элизабет! – с уверенностью подтвердил Кшиштоф.
– Давно у пана работаешь? – Тоннер очень надеялся, что давно.
– Давно, – подтвердил Кшиштоф. – Год!
Елизавета в России почти два живет, значит, историю любви Анджея и Елизаветы слуга не знает.
Все молчали. Кшиштоф воспользовался паузой, задал свой вопрос:
– Что с пан делать? Закопать?
– Мать его жива? – уточнил генерал.
– Матка Варшава, брат хворы.
– Тогда Польша закопать, – сказал генерал. Каким бы негодяем ни был Шулявский, для матери он – сын. Пусть старуха на его могилку ходит. – Урядник деньги давать, отвезешь!
Кшиштоф радостно закивал. Подумал: в Польшу попаду, там работу легче найти.
– Сметой на сей год не предусмотрено, – поспешил сообщить урядник. – Если сейчас прошение подать, аккурат к марту выделят.
– К марту?
Генерал топнул ногой. Ну что за страна? Вроде велика и богата, а везде препоны. Веригин и за фураж нередко сам платил, лошади-то не могут ждать, пока денег пришлют; и за постой вверенных частей расплачивался – в полях зимой не переночуешь; а все привыкнуть не мог.
– Может, к февралю, – задумчиво протянул урядник.
– Ладно, я одолжу. Когда выделят – вышлешь, – принял непростое решение Веригин.
– Кажись, княгиня приехала. Карета ее подъезжает! – В трофейную вбежал Гришка. – В окно видал!
Толпа "следователей" рванула по анфиладе. Денщик еле поспевал за Тучиным. Как бы штыком юнца не проткнуть!
Только Денис Угаров стоял, как аршин проглотил, не в силах оторвать взгляд от портрета. Почему никто не заметил? Все так очевидно! Нет, пока молчок! Сашку спасать надо! Если только Тоннеру, коли согласится помочь!
Кучер Ерошка издал такое мощное "Тпру", что вороны испуганно вспорхнули с насиженных мест. Из кареты степенно вылез Павел Игнатьевич, управляющий имением Бергов. Оглядев высыпавшую на крыльцо толпу, спросил:
– Не вернулась Елизавета Петровна?
– А должна? – спросил Терлецкий.
– Непременно. С ней так бывает – задумает поутру в путешествие отправиться, а никому не доложит. Целый день нет, а вечером вернется. В прошлый раз к помещику Поливайко ездила – у того картошка уродилась с фунт клубень. Договорилась два пуда купить на семена, на следующий год посадим. Вот Пантелей Акимович вспомнил: вчера обмолвилась, что сыроварню в Сычевке мечтает посмотреть. Может, туда поехала?
Следом из кареты вылез Пантелей.
– Доброго дня, – по-крестьянски поклонился он в пояс.
– Куда добрей, – ответил Киросиров.
– Шкатулку не забудь, – по-французски приказал Павел Игнатьевич.
Распоряжение предназначалось Мари, горничной княгини. Она последней вышла из кареты.
– Пройдемте в дом, поговорим, – предложил Терлецкий.
Кучер Ерошка проводил Мари томным взглядом. Именно ради нее он с ветерком проехал полукруг, лихо затормозив у входа. Именно для нее оделся щеголевато: заломленный картуз, из-под которого торчал русый чуб; синий новенький сюртучок и начищенные до зеркального блеска хромовые сапоги. А девушка даже не обернулась на Ерошку, быстро проскочила в дом со шкатулкой в руках. Посмотрев грустно на закрывшуюся дверь, Ерошка вздохнул и спрыгнул с облучка. Был он совсем юн, бороду еще брить не начинал.
– Здорово, Ерошка! – Лошадей взял под уздцы Савелий.
– Здорово, Савелий, – с разворотом подал руку кучер.
– Кому Савелий, кому Савелий Иваныч. – Конюшни по-любому скоро должны были стать общими, старший конюх Северских метил там командовать.
– Мы люди не гордые. Хоть Иванычем, хоть горшком можем назвать.
– Сохнешь по француженке? – Все знали про Ерошкину любовь.
– Сохну, – уныло согласился кучер.
– Зря! Чаво в ней нашел, никак не пойму?
– Она такая…
– Какая?
– Не такая…
– Какая такая не такая?
– Ну не такая она, как твоя Лукерья!
– Вот Пантелей Акимыч до самого Парижа довоевался! Сказывал, ихние бабы от наших ничем не отличаются.
– Врет твой Акимыч! Мари – она хорошая!
– Все они хорошие – на сеновале, – пробубнил Савелий.
– Она по сеновалам не шлендрает, – возмутился Ерошка. – В покоях барыни ночует. Потому два года здесь, а по-русски ни бельмеса!
– А ты что, по-французски бельмесишь?
– С чего бы меня учить-то вздумали?
– А как в любви объясняться думаешь?
– Очень просто! Лошади, те тоже по-русски не говорят, а меня завсегда понимают.
– Может, тебе к кобыле посвататься?
– Дурак ты, Савелий Иваныч!
– Но! Но! Не забывайся, Ерошка!
– Кому Ерошка, кому Ерофей!
– Это кто тебя, сопляка, Ерофеем кличет?
– Павел Игнатьевич, вот кто! Он мужчина уважительный, завсегда так обращается!
– Врешь! – сплюнул под ноги Савелий.
– Истинный крест, не вру! – Ерошка осенил себя троекратно знамением и поклон в сторону церкви положил. – Его и попрошу перевести, если Мари меня не поймет!
– Как же! Будет он тебе толмачом работать! – усомнился конюх и решил высказать сокровенное: – Лучше к Глашке моей сватайся – и по-русски понимает, и тесть гляди какой!
– К Глашке? – Ерошка смерил "тестя" уничижительным взглядом.
– К Глашке! А я подсоблю, словечко замолвлю.
– Так она же брюхата, от Альбертыча вашего!
– А что с того? Не боись, и тебе деток народит!
Ерошка в изумлении открыл рот. "Добрый знак, – решил Савелий, – щас мы тебя приболтаем!"
– Коли хошь знать, я Лукерью тоже с брюхом взял. Глашка – на самом деле княжеская дочь! Тсс, секрет большой. Подумай тока, с кем породнишься!
– Нашел секрет! Не могла такая дылда от тебя, плюгавого, родиться!
Савелий замахнулся, но не ударил.
– И что мне толку с такого родства? – спросил Ерошка. – Князя твоего послезавтра закопают!
Прав, сукин сын! Потому и проблема! Пока князь был жив, за Глашку Савелий не волновался. Хоть и не признавал Северский девочку дочкой, но привечал. Встретит на дворе – по голове погладит или конфекту даст. И с брюхом бы помог – холопа какого-никакого сосватал бы.
– Твоя Мари один хрен за тебя не пойдет. Зачем ей крепостной становиться? – ввернул Савелий. – А тут тебе и жена хорошая, и тесть начальник! Когда меня на покой отправят – за тебя словцо замолвлю, чтоб на мое место взяли. Теперича по гроб жизни мне тут все обязаны! Думай!
– А может, барыня мне вольную даст? И мы с Мари во Францию уедем!
– Размечтался! Ничаво твоя барыня никому уже не даст. Гаплык ей!
– Что?
– Тсс! – Ах, дурак старый! Сболтнул лишнего! Савелий перешел на шепот: – Секрет это! Страшный! Сболтнешь – и тебе гаплык! Понял?
Старший конюх неожиданно вытащил из-за голенища нож и, схватив крепко Ерошку, приставил к горлу.
– Понял, спрашиваю?
– Понял. – Бедному Ерошке ничего больше не оставалось.
– Хорошо, что понятливый! – похвалил Савелий и, не отпуская паренька, задал следующий вопрос: – Когда сватов зашлешь?
– К кому?
– Ваньку не валяй! К Глашке!
– Так траур! – попытался улизнуть от ответа Ерошка.
– Будешь валять, по тебе траур будет, – злобно прошипел Савелий. – На воскресенье сватов готовь, чтоб до поста свадьбу сыграть. Не ровен час родит Глашка! Понял?
– Понял… – Попал Ерошка в переделку, ох попал!
Савелий отпустил напуганного юнца. Все! Дело сделано. Теперь главное, чтоб не проболтался!
– Тут останешься, – поразмыслив, решил Савелий. – Игнатьевича твоего сам отвезу. Скажем, что ты свинкой заболел.
– Так болел уже, – зачем-то сказал Ерошка.
Савелий посмотрел на парня. Ох, красив! Глашка довольна будет! И глуп – это тоже хорошо!
– Ничаво, болеть – не работать!
Глава шестнадцатая
– Как вы думаете, это княгиня мужа отравила? – Павла Игнатьевича Киросиров знал давно и в ответе не сомневался.
– Елизавета Петровна? Отравила? – Управляющий аж привстал. – Неудачно шутите, Павсикакий Павсикакиевич. Она даже холопов пороть не велит, а человека загубить и подавно неспособна.
– Не моя шутка, доктор из столицы так считает. – Киросиров указал на Тоннера.
Павел Игнатьевич успокоенно сел:
– В столице нашу Елизавету Петровну пока не знают. Уникальная женщина! Столько сил у нее, идей! Захудалое поместье за два года подняла! Чуть свет на ногах, а ложится за полночь. Винокурню отгрохала, сейчас мельницу достраиваем, думает про маслобойню и сыроварню! И сделает.
– А почему за Северского замуж вышла? – спросил Терлецкий.
– Встретились, полюбили друг друга. Опять же поместье у него большое, крепкое. Анна Михайловна людей в узде держала, за всем следила. Распустились тут при Петушкове, да ничего, поправим. Лично мне Северский, царство ему небесное, никогда не нравился. Пустой человек, кроме как стрелять и в карты имения проигрывать, ничего не умел. Но я свое мнение при себе держал. Как обручились они – расстроился, а потом мысль пришла. Елизавете Петровне-то сильный мужчина и ни к чему. Могут не ужиться! Когда два характера в доме, один уступить должен. А Елизавета Петровна, хоть на вид ласкова, железная внутри! Опять же третий раз замуж вышла – опыт имеет. Знает, чего хочет!
– А предыдущие мужья своей смертью умерли? – Федор Максимович ходил по столовой кругами.
– Знаком не был.
– Своей, – подал голос Пантелей. – Господин Камбреме раком страдал. Умирал тяжело, долго. Елизавета постепенно все дела торговые стала вести и за ним самоотверженно ходила.
– Давно ее знаете? – спросил Терлецкий.
– Пятнадцатый год. Камбреме поставщик мой, один из первых.
– Камбреме? – переспросил Тоннер. – Знаю такое шато. Хорошее, не из дешевых.
Угаров, переводивший Роосу, запнулся и вопросительно взглянул на Тоннера. Шато – по-французски замок. Тоннер пояснил:
– Слово "шато" в названии вина означает виноградник, принадлежащий конкретному владельцу.
– Шато – это полдела, – продолжал Пантелей. – У Камбреме и испанские вина можно было купить, и португальские, и итальянские. И товар всегда лучшего качества. Ему выгодно, и мне хорошо. Лавочники любят, когда у купца выбор большой.
– После смерти Камбреме шато к Елизавете перешло? – уточнил Федор Максимович.
– Ей и сынишке.
– Дети имеются? – удивился Терлецкий.
– Была еще девочка, но в младенчестве померла. А Шарль большой, моему Архипу четырнадцать, стало быть, ему тринадцать.
– А где сейчас мальчишка?
– В Англии, – начал рассказывать Пантелей. – Как семь годков исполнилось, так и отправила.
– Зачем? – спросил Тоннер.
– Сказала, обучение там самое хорошее, и манеры прививают. Меня подбивала тоже Архипку отдать, да жена покойница как раскричится: "Не отпущу от себя". Какой-то колледж дорогой, позабыл, как называется.
– Итон? – предположил Тоннер.
– Он самый, – обрадовался Пантелей.
– Французского мальчика английскому языку обучали? – Тоннер, зная нелюбовь галлов к британцам, удивился.
– С детства! Элизабет и сама английским владеет.
"Точно, – хлопнул себя по коленке Тоннер. – Английский у нее акцент! И по-русски, и по-французски с ним говорит! И имя Элизабет не французское".
– Она англичанка? – спросил Тоннер.
– Нет, вроде француженка, – сказал Пантелей. – Хотя не знаю, родителей не видел.
– А вы, Павел Игнатьевич, не знаете?
– Елизавета Петровна никогда о себе не рассказывала, – ответил управляющий.
– А со вторым ее мужем, Пантелей Акимович, вы знакомы? – вернулся к допросу купца Терлецкий.
– С Бергом? Да. Хороший был мужчина. Весельчак, балагур!
– Неужели тоже вином торговал? – Генерал напрягся. Куда катимся! Вся страна торгует. И князья, и сенаторы. Вот и военные подтянулись!
– Нет. В дела не лез: цветы в саду выращивал да с пасынком возился. Павел Игнатьевич прав: Лизе мужья-диктаторы ни к чему. Она женщина серьезная, деловая. А полковник красавицу нашу любил, и взаимно. Такое горе было, когда умер два года назад – язва открылась.
– Камбреме тоже тюфяком был? – спросил Терлецкий.
– Нет! Лиза девчонкой за него вышла и уважала сильно, а то не знаю, как ужились бы. Хваток, решителен, в делах дока. Миллионщиком помер, а начинал почти с нуля, прям как я!
– Кстати, а где вы денег на собственное дело нашли? – заинтересовался Терлецкий. – Говорят, в молодости камердинером служили?
– Да, у Александра Васильевича Северского. Золотой был человек! Не чета брату! Я с малолетства ему прислуживал, а он мне вольную дал. Жаль, покойнице моей бумаги выправить не успел. Выкупать пришлось у Анны Михайловны.
– И все-таки, откуда капиталец-то? – повторил вопрос Федор Максимович.
– Я, господин хороший, в двенадцатом году в ополчение пошел, потом меня в регулярную армию взяли. Дрался не щадя живота. В тринадцатом произведен был за храбрость в офицеры и пожалован личным дворянством.
– Это, брат, серьезно. Такое лишь за подвиги давали, – восхитился генерал.
– После ранения по интендантской части служил…
– Понятно, откуда деньги. – Еще секунду назад симпатичный, Пантелей стал генералу неприятен.
– В Париже закупками занимался, со всеми поставщиками познакомился, вкусы господ узнал. Какое вино нравится, а какое нет, какое слишком дорогое, а какое не хранится совсем.
– Поставщики по-русски понимали? – спросил Терлецкий.
– А я французский знаю. Когда покойного барина учили, я со слуха овладел. Потом Александр Васильевич с грамотой помог.
– А ну скажи что-нибудь! – попросил Федор Максимович.
– Что сказать?
– Большой оборот имеешь? – спросил Терлецкий.
– Большой. Кораблями вожу. Поначалу тяжело было – откуп на ввоз вин получить желающих много, боевые товарищи мне подсобили. Вина только качественные поставляю, с местными не бодяжу. И хранить умею, а то наука сложная! А если, не дай бог, что-то испортилось, в продажу никогда не пущу, лучше в спирт перегоню. Качеством авторитет и завоевал.
Пантелей по-французски говорил с чудовищным акцентом, но понять его было можно. Угаров перестал переводить. Хотелось Денису обдумать увиденное на портрете и кой о чем спросить купца.
– Павел Игнатьевич! Вы, считай, последним, не считая Северского, княгиню видели. Расскажите, о чем разговор шел. – Терлецкий вернулся к расспросу управляющего.
– Мы всегда перед сном с ней беседуем. Утром время терять нельзя – она в одну сторону, я в другую. И в день свадьбы привычке не изменили, хоть князь и недоволен был. Первым делом давно задуманное совершила – Петушкова в отставку.
– А почему? – спросил генерал. – Милый человек!
– Вор и дурак. С делом сельским не знаком, всю жизнь бумажки в канцелярии перекладывал.
– Зачем же князь его на службу взял? – удивился генерал.
– Настя настояла, дядя он ей. С самой Настей княгиня тоже собиралась вопрос решить. Елизавета Петровна про роман ее с князем знала. В глуши такое не скроешь. Но Василий Васильевич уверил, что все в прошлом, любви нет, а выгнать не может – матушка привязана. Но вчерашнее поведение девицы Елизавету Петровну разозлило. Помните, что вытворяла: стрельба по яблочкам, книксен! От греха подальше хозяйка решила ее удалить. Свекровь-то не в себе, зачем ей компаньонка? Сказала, завтра князя увезу, пока месяц нас не будет, дай приданого Насте тыщ пять, и пусть проваливает.
– Стойте! Князь перед сном сказал, что в Петербург не едет, – удивился генерал.
– Да, сопротивлялся, не хотел. Даже дверью хлопнул, когда к матушке пошел. А мне Елизавета Петровна так сказала: "Утро вечера мудренее, нет такого мужчины, чтоб мне ночью в просьбе отказал. Никуда не денется!"
– Серьезная женщина! – восхитился Веригин.
Павел Игнатьевич продолжал:
– Приказала наутро карету в Петербург готовить, все вещи собрать. Вызов нотариуса отменила.
– Зачем звала? – спросил Терлецкий.
– Закладную на имение выкупить.
– Какое? У кого? – удивился Федор Максимович.
– Имение Северских было заложено – разве вы не знали? И очень погано! Князю Юсуфову, их дальнему родственнику, а слава за ним тянется отвратная. Коли долг вовремя не вернешь, все имущество через суды отнимает. Связей у него – прорва, потому и богат как не знаю кто. Это тебе не государственный банк, в тех заклады веками не отдают. А с Юсуфовым шутки плохи – разденет до нитки! И срок оплаты истекает.
– А где Юсуфов? – Терлецкий осмотрел собравшихся. Раз нотариуса вызвали, и заимодавец должен был прибыть.
– Я за него, – неожиданно откликнулся Рухнов. – Секретарь его сиятельства. Доверенность на сделку имею, и закладная при мне. – Михаил Ильич достал из кармана кучу документов.
– Ого, пятьсот тысяч! Велик заклад! – Быстро просмотрев бумаги, Терлецкий присвистнул. – Откуда долг такой?
– Игорь Борисович с год назад Северского на свадьбу дочери пригласил, – стал вспоминать Михаил Ильич. – Что Василий Васильевич игрок, Юсуфов знал, старался из дворца не выпускать. Но сами понимаете, свадьба. Однажды Северский сбежал и вернулся через сутки. Проиграл все-все. Плакал! Мать жалко, кузена жалко. Всех по миру пустил. Юсуфов сжалился, у шулеров долг выкупил. Но срока дал год, не более!
– А где Северский деньги нашел? – спросил Тоннер. – Сумма-то немаленькая!
– Елизавета Петровна согласилась помочь, – пояснил Павел Игнатьевич. – Сначала хотели после свадьбы сразу ехать в Петербург, расплачиваться. Сомневался Северский, что Юсуфов на свадьбу прикатит, хотя приглашение ему послал. Но тот отписался: мол, сам не могу, болею, приедет доверенное лицо.
– Я и приехал, – встрял Рухнов.
– И не побоитесь такие деньжищи в Петербург везти? – удивился Киросиров. – Мы-то разбойников переловили, а вот на Псковщине…
– Боюсь, не то слово! Умолял не посылать. Куда там! С Юсуфовым разве поспоришь. Пришлось ехать. Но я Василия Васильевича специально попросил, чтоб мою миссию в тайне держал. Узнает кто, каюк мне. А вчера вечером княгиня вызвала, обрадовала. Самой, говорит, надо в Петербург, там и рассчитаюсь. Мне, сказала, не страшно – муж поедет со мной, а еще Шулявский, да и вы присоединяйтесь. Я от радости и напился.
– Деньгами хотела отдать или векселем? – спросил Тоннер.
– Не знаю, – пожал плечами Рухнов. – Слава Богу, до дела не дошло.
– Векселем, я вчера привез, – сказал Пантелей. – Потому и торопился! Лиза обязательно к свадьбе просила. Вексель первостатейный – от петербургского купца первой гильдии Скачкова.
– За товар рассчитываетесь? – спросил Терлецкий. Он притомился кругами ходить и наконец сел за стол.
– Нет, первый раз в жизни попросила заплатить авансом. Говорит, денег свободных нет, выручай, Пантелей.
– А вы про вексель знали? – спросил Павла Игнатьевича Терлецкий.
– Знал, конечно. Вчера и воочию видел.
– Вексель при Елизавете Петровне был?
– Да. На ночь в бюро положила.
– Которое в кабинете князя?
– Оно самое!
– Всем оставаться на местах! – Терлецкий вновь вскочил. – Урядник, пойдемте посмотрим. До бумаг в кабинете мы так и не добрались. Павел Игнатьевич, давайте-ка с нами.
Когда следователи вышли, Денис наконец спросил о наболевшем:
– А что с Катей Северской произошло?
– С Катей? – Пантелей удивился. – Дочкой Александра Васильевича?
– Да! – коротко ответил Денис.
– Говорят, из окна выкинулась. Ее Анна Михайловна в монастырь на лечение отправила, а она…
– А чем болела?
– После смерти отца, говорят, сознание помутилось.
– Когда девочки созревают, это происходит часто, – встрял долго молчавший Роос, – взять, к примеру, Жанну д'Арк – голоса слышала…
– А Катя была похожа на мать? – задал новый вопрос Угаров.
– Как любая дочь! Не две капли воды, но что-то общее было…
Тоннер удивленно посмотрел на Дениса: к чему гнет?
– А куда пропали семейные драгоценности? – спросил Пантелея Роос.
– Александр Васильевич их спрятал. А куда – сказал только Кате. И оба погибли. Слышал, Василий Васильевич клад в парке долго искал…
– Но нашел его кто-то другой, – сказал Роос.
– Их нашли? – удивился Пантелей.
– Недавно в Париже я видел сережки, которые изображены на портрете, – начал было Роос.
– Княгиня Ольга их очень любила, – перебил Пантелей. – Как же! Подарок императрицы! Всегда надевала! Раз в Париже видали, значит, французы выкопали, что в имении квартировали!
В столовую вернулись следователи и Павел Игнатьевич.
– Нет в бюро векселя, – сообщил Терлецкий.
– Пропал? – ужаснулся Пантелей. – Надо купцу Скачкову отписать, чтоб денег не выдавал. Такая сумма!
– Не торопитесь, Акимыч! Уверен, он у Елизаветы Петровны, – успокоил купца Павел Игнатьевич.
– На всякий случай…
– Господин управляющий, ответьте как на духу: так ли хороши дела у вашей барыни? Может быть, она разорена? И сбежала, прихватив вексель? – глядя испытующе в глаза Павлу Игнатьевичу, спросил Терлецкий.
– Чушь собачья! Она вином по всему миру торгует, виноградник во Франции, дом в Марселе, дом в Париже! Что ей пятьсот тысяч! Да вы на ожерелье взгляните – никак не меньше стоит!
– Что за ожерелье? – насторожился Терлецкий.
– Мари, открой шкатулку. Господа ожерелье посмотреть хотят, – велел управляющий.
Мари открыла шкатулку ключом, который висел у нее на цепочке. Терлецкий достал ожерелье.
– Вот те раз! – присвистнул Рухнов.
Блеск императорских бриллиантов был великолепен. Да и камни как на подбор – крупные, прозрачные, как хрусталь. Даже Боровиковский не сумел в полной мере отразить их красоту.
– Это Ольги Борисовны ожерелье! – первым пришел в себя Пантелей. – Моей хозяйки бывшей! Откуда оно у Лизы?
– Павел Игнатьевич, откуда у Северской ожерелье? – Федор Максимович почесал залысину.
– Не знаю! – поспешил ответить управляющий. – Сегодня впервые увидел. Вчера хозяйка поведала, что в спальне есть тайник. Велела достать ожерелье к отъезду в Петербург.
– Интересно…
– Ожерелье у мадам давно, – вдруг сказала Мари. – Не здесь купила, из Франции привезла, побоялась там оставлять.
– Мари, сколько тебе лет? – спросил Терлецкий.
– Восемнадцать.
– А говоришь, ожерелье у Северской давно. Барыне, небось, всего пару лет как служишь?
– В десять лет я стала сиротой. Мадам и взяла меня. Еще месье Камбреме был жив.
– Действительно давно. Мадам драгоценности любит?
– Что вы? Терпеть не может! Говорит, одни вороны блестящее любят! Только для иноземных купцов надевала – богатством поразить.
– Мари, – вступил в расспросы Тоннер. – А пана Шулявского вы знаете?
– Да. Он после смерти месье Камбреме появился. Они с мадам были друзьями.
– Любовниками? – не обинуясь уточнил Киросиров.
Девушка, несмотря на смуглую кожу, зарделась.
– Да, – смущенно произнесла она. – Но потом Шулявский пропал. А недавно явился сюда, в имение. Мадам его не приняла, угрожала собак спустить. Я удивилась, увидев его на свадьбе. Как он сюда попал?
– Мост поджег, приехал к князю искать приют, – пояснил Терлецкий.
– Поляк мне сразу не понравился, – признался Павел Игнатьевич. – Кстати, где он? Уехал?
– В леднике. Его застрелили.
– Какой ужас! – воскликнула Мари.
– Мы подозреваем, что недавно он в Париже украл сережки, которые с этим ожерельем составляют комплект, – сообщил Терлецкий.
В столовую ворвался Митя, который ходил проведать старую княгиню:
– Анне Михайловне хуже. Скорее!
Тоннер вскочил с места. В коридоре он едва не столкнулся с Николаем, тащившим упиравшегося мужика в тулупе. Следом за ними шел смотритель Сочин.
У Анны Михайловны начинался второй приступ. Размахивая правой рукой, она громко кричала:
– Катя, Катя, не убивай Васеньку! Катя, Катя! Я знаю, это ты! Пожалей!
Глазьев уже делал кровопускание.
"Четвертый покойник будет исключительно на моей совести", – попенял себе Тоннер.
– Вот скажите, Павел Игнатьевич! Князь умер, а кто его наследник? – Появление Мити натолкнуло Терлецкого на интересную мысль.
– Жена, – не задумываясь, ответил управляющий.
– А если та сбежала или пропала?
– Тогда мать!
– Она при смерти.
– Точно не знаю, – сказал Павел Игнатьевич доверительно, – но краем уха слышал, что завещание князя составлено в пользу господина Карева.
– А это кто?
– В пользу Мити, кузена, – пояснил Павел Игнатьевич. – У того и свое имущество имеется, наследство от матери. Деревенька в пятьдесят душ где-то в Нижегородской губернии.
Николай затащил ямщика в столовую:
– Лиходей доставлен!
Киросиров подскочил к ямщику:
– Ты сжег мост?
Ямщик молчал.
– Отвечать, когда спрашиваю! – Киросиров ударил несчастного в живот.
Ямщик согнулся.
Терлецкого страшно раздражала толпа людей в столовой. Прямо театр, а не следствие!
– Господа! – Терлецкий встал и громовым голосом обратился к собравшимся. – С этого момента участие посторонних лиц в следствии прекращается. Покидать имение без моего разрешения нельзя. Прошу всех удалиться.
– А ожерелье? – спросил Павел Игнатьевич.
– У меня побудет!
Управляющий дернул за рукав Киросирова. Федора Максимовича знать не знал, а тут такая ценность!
Урядник успокоил:
– Ручаюсь! Никуда не денется.
– Может, лучше генералу доверить? – предложил Павел Игнатьевич.
– Пусть у генерала, раз вам так спокойнее, – согласился Федор Максимович.
Веригин повертел ожерелье в руках, размышляя, куда бы его спрятать?
– Наденьте на шею, – предложил Роос, – как мой тесть из племени мунси.
– В генеральских мундирах, – наставительно ответил генерал, – потайные карманы предусмотрены. А шею я для Андрея Первозванного берегу.
Веригин расстегнул пару пуговиц и спрятал сверкающие камушки куда-то вглубь мундира.
– А если Елизавета Петровна вернется, ей можно будет уехать в Петербург? – неожиданно спросил Павел Игнатьевич. Свою хозяйку он знал хорошо: если что задумала, сделает непременно!
– Она мужа должна похоронить, если, конечно, не сама убила, – ответил генерал.
Павел Игнатьевич решительно помотал головой и задал еще один вопрос:
– А я могу ехать обратно в имение Бергов? Дела, знаете ли. Тут рядом. Понадоблюсь, только свистните – вмиг прикачу.
– Вам, служанке и Пантелею Акимовичу можно вернуться в имение, – разрешил Терлецкий и повернулся к денщику генерала: – Уведешь ты арестованного, наконец?
– За что меня арестовали? – возмутился Тучин. – Я дал исчерпывающие показания: все утро был у пруда! Если не верите слову дворянина – извольте съездить и спросить у Маши, назначала ли она мне свидание! – Молодой человек сжал кулаки и не двигался с места, сколько ни тыкал несчастный денщик его штыком!
– Некогда, да и незачем, – ответил Федор Максимович. – Убийство Шулявского уже раскрыто, а остальные – нет.
– Можно я съезжу? – вызвался Денис. – Не верю, что Сашка убил. Давайте с кем-нибудь, коль мне не верите!
– Можно я? – спросил Роос. – Хочу прогуляться!
– Валяйте, – обрадовался Терлецкий. Хоть пару часов без Рооса!
Павел Игнатьевич тут же предложил:
– Поехали вместе! Заедем к Растоцким, потом завезете меня с Мари, после сюда вернетесь. Карета у Елизаветы Петровны хорошая, аглицкая!
– Решено, – обрадовался Денис.
Они дружно направились к выходу. Удовлетворенный Тучин тоже сдвинулся с места, за ним поспешил денщик.
Ямщик после удара в живот разогнулся с трудом.
– Будешь говорить? – спросил Киросиров.
– Господа, все свободны, – повторил Терлецкий.
Пришлось и остальным разойтись. Генерал вышел на крыльцо – давно мечтал покурить; слуги вспомнили про свои обязанности. Гости разошлись по комнатам.
– Ваше высокопревосходительство, – остановил Веригина Терлецкий. – Арестованных теперь двое: Тучин и ямщик-поджигатель. Справится денщик?
– Я дворянин! – Тучин замер на полдороге. – Вместе с холопом сидеть не буду.
– Николай, ты Тучина охраняй, а ты, Петька, – обратился генерал к денщику, – ямщика. Если жив останется.
Сомнения Веригина имели основания – для пущей острастки Киросиров ударил теперь того в глаз.
– Угомонитесь, урядник! – прервал экзекуцию Терлецкий и сам обратился к ямщику: – Вот что, любезный. Поляк сознался, что приказал сжечь мост, его слуга признание подтвердил. Будешь запираться, до конца жизни с каторги не выберешься. Сознаешься – лет пять всего просидишь. Выбирай!
– На всю жизнь из-за моста? – не поверил ямщик.
– А ты как хотел? Мост казенный, преступление государственное.
– Сознаюсь! – Ямщик плюхнулся на колени. – Я поджег, барин. Бес попутал.
– Подробнее.
– Поляка месяц назад возил. Он с Берг хотел повидаться, а она от ворот поворот ему. Расстроился поляк, а я объяснил: барыня замуж выходит, честь бережет, с чужим мужчиной не может встречаться. Он и спрашивает: "За кого замуж?" – "За князя Северского". Призадумался, потом говорит: "Попасть мне на ту свадьбу надо". Я идею и подал – подожгу мост, а вы под видом путника и нагрянете. Бес меня попутал.
– В церковь почаще ходи, – посоветовал Терлецкий.
– Уводи, все ясно, – приказал урядник денщику. – Запри в подвале.
– Учитесь, Киросиров, – наставительно произнес Федор Максимович. – Две минуты – и никакого мордобоя.
Урядник на слова Терлецкого обиделся и сорвал злость на смотрителе. Тот не уезжал, ждал – вдруг понадобится?
– Это ты виноват! Смотреть за ямщиками надо!
Киросиров замахнулся, но опытный Сочин неожиданно бухнулся на колени; рука урядника просвистела в воздухе, он потерял равновесие и чуть сам не упал.
– Киросиров, успокойтесь, наконец! – рявкнул Терлецкий. – Сочин, свободен.
– Спасибо, батюшка! – Старый солдат поспешил ретироваться.
Федор Максимович остался один на один с урядником.
– Поделитесь-ка лучше своими мыслями, – попросил Терлецкий задушевно. – Попали мы, как кур в ощип! Думаю, пора полицмейстера из Смоленска вызывать.
– Зачем? – удивился Киросиров. – Два преступления раскрыты: поджог моста и убийство поляка. Виновные пойманы. Исправники приедут – в тюрьму отвезут. А насчет князя и Насти не бойтесь – я протокол вскрытия порву и выброшу. Кто такой Тоннер? Может, в Петербурге он шишка, а у нас – кочерыжка. Угорели, и точка!
– А княгиня где?
– Да хоть где! Если сбежала – скатертью дорога. Прибежит – допросим.
Терлецкий снова почесал залысину. Надо посоветоваться с доктором. Бриллианты, вексель, цианистый калий… Голова идет кругом!
Глава семнадцатая
– Ты кто такой? – Дверь кареты пред Павлом Игнатьевичем распахнул незнакомый человек.
– Савелий, старший конюх их сиятельств.
– А где Ерофей?
– Заболел, – коротко ответил Савелий.
– Чем? Доктор осмотрел?
– А чего смотреть? Всю морду раздуло! Свинка! Пусть полежит, неча людей заражать! Мы ему не чужие – к моей Глашке свататься вздумал.
– А ну зови-ка жениха!
На крыльце генерал курил трубочку. Воспользовавшись задержкой, к нему подошел Роос.
– Генерал, а почему вы не хотите поехать с нами? Погода хорошая, самое время прогуляться! – Этнограф хотел послушать еще генеральских баек.
Веригин натуру имел деятельную, сидеть на месте не любил. А вечер предстоял скучный. Литию слушать неинтересно, валяться в кровати глупо, а уехать не разрешают.
– Пожалуй, прокачусь, – внезапно решил Веригин, чем озадачил Павла Игнатьевича. Посадить генерала было некуда. Выручил Пантелей.
– Тогда я здесь заночую, все одно завтра приезжать. – Хоть и не любил купец князя Василия, но считал себя обязанным проводить последнего из Северских в последний путь.
Савелий привел Ерошку. И впрямь щека раздута!
– Ну что, жених? – спросил Павел Игнатьевич. – Заболел, говоришь?
Держась ладонью за щеку, Ерошка что-то промычал.
– Опять свинкой?
Кучер снова замычал и попытался кивнуть.
– Рот открой! – приказал Павел Игнатьевич. – Свинкой два раза не болеют!
За Ерошкину щеку были набиты мелкие камешки; управляющий приказал их немедленно выплюнуть.
– Симулируем, значит!
Ерошка виновато опустил глаза, хотя был счастлив. Если б мог, пустился бы в пляс от радости! А еще Мари на него посмотрела, и, как показалось парню, с интересом. Савелий ужаснулся.
– В рекруты захотел? – грозно спросил Павел Игнатьевич.
Пришлось Ерофею в ноги пасть.
– Простите, Павел Игнатьевич, Христом богом, клянусь, не буду больше.
– Как дети малые! – Управляющий был строг, но человеколюбив. Влюбился парень, с невестой, видно, побыть хотел. Наказать надо, чтоб впредь не баловал, но простить можно.
– На первый раз гальюны вычистишь. – Павел Игнатьевич начинал службу на флоте, давно это было, однако нет-нет да и проскакивало в речи управляющего морское словечко. – Поехали, господа торопятся.
Савелий стоял посреди двора, раскрыв рот.
– Что встал, будто аршин проглотил? – напоследок выговорил ему Павел Игнатьевич. – Почему на парадном дворе лошади?
Рядом с каретой стояла сочинская линейка.
– Посмотри, газон щиплют. Немедленно убрать! Трогай, – велел управляющий Ерошке, когда все расселись.
Савелий проводил карету тревожным взглядом. Линейку убирать и не подумал. У него были другие неотложные дела.
Сочин не спал всю ночь – мучила лихоманка. Озноб колотил так, что думал, концы отдаст. Решил петербургскому доктору показаться.
Тоннер был занят, ждать пришлось долго. Наконец Илья Андреевич вышел из покоев княгини. Шансы у Анны Михайловны оставались, правая половина тела не была парализована, речь иногда прорывалась, правда бессвязная. Только бы третий удар не хватил!
– Вашебродие! – Сочин снял шапку и низко поклонился.
– Слушаю, – устало ответил доктор. У него болела голова, хотелось прилечь.
– Может, чаво присоветуете, а то лихоманка жить не дает…
Подведя старика к окну, Илья Андреевич осмотрел его, велел открыть рот, подробно расспросил:
– Так-с, моча цвета кваса?
– Да. Откуда знаете?
Тоннер усмехнулся:
– Работа такая. Ладони покажите. Хуже примерно год назад стало?
– Опять угадали-с, барин.
– Да не угадал. Снимайте рубаху и ложитесь на кушетку.
Тоннер долго мял стариковский живот, потом велел смотрителю подняться и скинуть портки. Всю срамоту оглядел и даже пощупал. В белую гостиную, где они пристроились, вошел переводчик. Видно, тоже в докторе нужду имел. Сидел, нетерпение выказывал, на часы посматривал.
– Посоветовать могу лишь питье, – закончив осмотр, сказал доктор. – Пейте побольше. Но не чай, а боярышник заваривайте или лист лопуха. Острого, соленого и жареного кушать нельзя.
– Помру скоро? – Этот вопрос волновал старика больше всего. Утром хотел детям писать, приезжайте, мол, со стариком прощаться.
– Я – не Господь, точной даты не назову. Но дела приведите в порядок – долгой жизни не обещаю.
– Коли так говорите, значит, скоро… – По щеке Сочина скатилась слеза.
– Будете рекомендации мои соблюдать – лет пять протянете, а то и больше, – успокоил Илья Андреевич.
Пять лет – вот здорово! Сочин улыбнулся:
– Ох и спасибо вам, барин!
– Не за что. – Терлецкий всем видом выказывал нетерпение, и доктор хотел побыстрей закончить.
– Дозвольте рассчитаться. – Смотритель протянул пятерку.
– С вас не возьму. – Доктор махнул рукой.
– Так обрадовали! Прикажу Марфе пирог испечь на радостях!
– Как раз пирог вам нельзя. Забыли? Езжайте с Богом, живите долго!
– Благодарствую! – Низко поклонившись и спрятав пятерку, окрыленный смотритель поспешил к линейке. Послушные лошади стояли на месте. Взобравшись на облучок, Сочин стал поудобней пристраиваться на подушечке, сшитой заботливой Марфой, и обнаружил приколотое к ней английской булавкой письмо. Смотритель очень удивился: письма он получал только от детей.
Грамоте Сочин случайно выучился. Сдали его по молодости в солдаты: родители откупиться не могли, да и семья большая – семь сыновей, всех не выручишь, кому-то все равно идти. А офицер, царствие ему небесное, поручик Гжатский, чудной попался. Считал, что грамотный солдат лучше воюет. Все, как люди, только на плацу вышагивали, а Гжатский своих вдобавок буквами мучил. Мало кто одолел, а Сочин осилил. И как грамота ему помогла! Когда списали его из-за лихоманки, взяли на почту. Служба хорошая, не по горам итальянским в амуниции лазить, на огородик время остается. Семья никогда не бедствовала, потом Бог линейку подкинул – еще заработок. Потому и Сочин своих деток грамоте учил. И все в люди выбились, в городах живут!
Приколотое письмо Сочин читать не стал – очки позабыл, без них уже не мог буквы разобрать. Приехав домой, сперва за дела взялся: приехавших в книжку записал, проездные отметил, поел. Только потом, усевшись поудобней, нацепил очки и вскрыл конверт. Обычно они с Марфушей пристраивались рядом, и он скрипучим голосом зачитывал письма. Сейчас старуху звать не стал – точно не от детей письмо.
Прочитав, сидел долго, думал, купюру радужную, которая из конверта выпала, разглядывал. Не держал Сочин в жизни таких деньжищ в руках! А это только задаток. Как быть?
Чужого смотритель никогда не брал, разбойникам не помогал, хотя со Свистуном был знаком. И кто из ямщиков ему пособничал, тоже знал, но молчал. Не его, Сочина, это дело. Пусть власти разбираются. Своя шкура ближе к телу. Дознаются, кто выдал, сожгут дом со всей семьей! И без Сочина Ваньку поймали.
Урядник потом смотрителя долго испытывал. Приедет, сядет напротив – и давай клинья вбивать. Не мог, ты, Сочин, не знать про Ваньку и пособника его. Давай признавайся! Отвечал смотритель, что в чужие дела не лезет, гроссбух ведет да отмечает подорожные. А урядник на другой день опять приедет, снова свою волынку крутить. И Ваньку пытал – оговори, мол, Сочина. Тот не стал. Не делал смотритель ему ничего дурного, зачем напраслину возводить? Отстал потом Киросиров.
Сумма приличная в письме предложена. Если взять, оставшиеся пять лет можно и не работать, только по гостям ездить. Братьев повидать, внуков понянчить! А с иной стороны посмотреть – пройдут те пять лет, призовет Господь и спросит: "Помогал ли ты, Сочин, убийце?" Деваться некуда и спрятаться не за что… Честный человек из имения не побежит, линейку тайком не попросит. И отправят смотрителя прямиком в ад, на веки вечные!
Обойдусь без братьев, а внуки, даст Бог, сами приедут. Только кому открыться? Уряднику? Снова подозревать начнет, Свистуна припомнит… И на этот раз добьется, чтобы со службы поперли. Сочин вспомнил про доктора. "Сообщу ему! Человек хороший, бесплатно помог. А вдруг от него письмо? Нет, доктор приколоть письмо никак не мог – из дома не выходил… Сначала княгиню лечил, потом меня. Точно не он…"
Доктор тем временем беседовал с Терлецким.
– Поделитесь соображениями, Илья Андреевич, – попросил тот. – Я в растерянности, а урядник – болван!
Тоннер не знал, что ответить. Он пребывал в раздумьях.
Мост Шулявский поджег, чтоб на свадьбу попасть. А вдруг, кроме ямщика, он еще сообщника имел? Не исключено, что тот Шулявского и убил. Мало ли что преступники не поделили… А сообщником кто угодно может быть. Например, американец, или переводчик, или они оба. Если язык знаешь, хоть за индуса себя можешь выдать. А генерал с адъютантом? Тоже возможно. Обряжаться в мундиры рискованней, но и подозрений меньше. Если художники с Шулявским заодно, тогда и игра карточная, и дуэль – все было подстроено. И ночевал у меня Угаров не случайно… Вдруг ночью куда пойду, помешаю.
Теперь местные обитатели. Митя лишился наследства. Глазьев выдает себя за доктора. Рухнов – секретарь Юсуфова, человека богатого, никакой морали не придерживающегося. Киросиров вроде болван болваном, но не исключено, что умело прикидывается. Любой из них может быть причастен к преступлениям…
Все сильнее болела голова. Надо отдохнуть.
– Начнем с Шулявского! Кто его застрелил? – настойчиво продолжал Федор Максимович – он решил задавать наводящие вопросы.
– Полагаю, Тучин, – после паузы ответил Тоннер. Федор Максимович испытующе на него уставился. Смотрел долго, но Илья Андреевич взгляд выдержал. – Слишком много улик, и у него был повод.
– Так-то оно так, – согласился Терлецкий. – А если улики подброшены?
– Тогда надо выяснить, кем. Вы читали Видока? – Тоннер решил увести разговор в сторону.
– Нет, – признался Терлецкий. – А кто это? Новый де Кок?
– Нет, это французский преступник, предложивший свои услуги полиции. За несколько лет поймал десять тысяч негодяев.
– Такие и у нас были. Сначала грабили, потом дружков своих ловили. Ванька Каин, например. Отстает Европа!
– Тех, кого он знал лично, Видок переловил быстро. Потом пришлось действовать по-другому. Завел картотеку, нашел информаторов и, что самое интересное, научился вычислять злоумышленников, анализируя детали преступлений. Скажем, вечером неожиданно отпустили всех слуг, а ночью особняк ограбили. Следовательно, пособник преступников – дворецкий.
– Логично, – согласился Терлецкий.
– Мы предполагаем, что княгиня сбежала. Так?
– Так, – вновь согласился Терлецкий.
– Через Сочина она не проезжала. Но есть и обратное направление, к Смоленску. Вдруг она туда рванула… Необходимо проверить.
Терлецкий обрадовался:
– Не зря я с вами поговорил. Поеду тотчас, сам! Надо два перегона осмотреть, могла через одну станцию и проскочить. Пойду урядника предупрежу!
Тоннер перевел дух. Надо поспать – пройдет головная боль, думать станет легче.
Глава восемнадцатая
Растоцкие только-только сели чаевничать. Делегацию из имения Северских усадили за круглый стол, в центре которого дымился двухведерный самовар. Старшие Растоцкие гостям обрадовались, а вот дочери даже не улыбнулись. Денис попробовал пошутить с Лидой, но та не ответила.
– А я говорю, все приметы совпали! – Ольга Митрофановна Суховская, прибывшая к Растоцким чуть раньше наших героев, шумно прихлебнула из блюдечка.
– Тебе показалось, – возразила Растоцкая. – Венчание без происшествий прошло.
– Верочка, дорогая! Зря очки носить стесняешься, видела бы лучше. Перво-наперво, у Лизы свеча хорошо горела, а у Василия Васильевича тухла аж три раза и погасла быстрее. А у кого первого свеча сгорит, быстрее помрет, – пояснила Суховская и потянулась за пятым кусочком кекса. – Славно пекут у вас, только изюмчик жалеют!
– Знали бы, что нагрянете, больше бы наготовили, – посетовал Андрей Петрович.
– Я и сама не знала. Утром на охоту собралась. Приезжаю, а уже всех убили – и князя, и Настю, и поляка. Не успела… Вот объезжаю всех, сообщаю печальные новости – маковой росинки с утра во рту не было… – пожаловалась Ольга Митрофановна.
– Ты вроде у Кусманской пообедала, – напомнила Растоцкая.
– Там и поняла, почему их род вырождается. Супу налили, будто плюнули. Если бы я так питалась, тоже давно бы померла, – Суховская накинулась на ватрушки. – А знаете, что Варвара Петровна заметила? Когда Северскому кольцо надевали, оно упало!
– Не было такого! – Растоцкая стояла на своем. – Не видела!
Каждый, кого посетила Суховская, начинал ворошить вчерашний день в поисках тревожных примет. Пока Суховская добралась до Растоцких, вчерашнее венчание обросло массой невероятных подробностей.
– Я тоже не видела, но у меня росточек маленький. А Варвара Петровна в первом ряду стояла, кому же и заметить. Говорит, кольцо из руки прыгнуло, по ковру поскакало, с трудом нашли.
Выслушав перевод Угарова, этнограф закивал. Укатившегося кольца не было и в помине, Роос всю церемонию подробнейшим образом записал в блокнотик и с утра перечитывал, но перечить предмету обожания не хотелось. Вдова умилилась душевным качествам долговязого американца – человек, можно сказать, на краю земли живет, а чужому горю сочувствует.
– Хороший вы человек, – с умилением сказала Суховская. – Жаль, человеческого языка понять не можете!
Денис тактично заменил при переводе "человеческий" на "русский", и американец решил продемонстрировать, что не безнадежен:
– Добрый дэнь, – широко улыбаясь, сказал он.
– Я и говорю, не понимаете. Где же добрый? Столько людей полегло! – Суховская смахнула слезу с огромного, как блюдце, глаза.
– Чаек у вас вкусный! – похвалил генерал. – Можно еще чашечку?
– И мне плесните. А в другую – кофию с пенками. Люблю им чай запивать – никогда не пробовали? После Кусманской к Мухиным покатила, – продолжила Суховская. – И для кого такие узкие двери сделали? Еле втиснулась. Знаете, что Осип Петрович вспомнил? Крест с налоя упал, когда молодые вокруг обходили.
– А скачущее кольцо Мухин видел? – с нескрываемым скепсисом спросила Растоцкая.
– Сначала запамятовал, но, когда я рассказ Варвары Петровны передала, вмиг припомнил. Но его больше крест поразил. Сразу, говорит, догадался: кто-то из новобрачных скоро помрет.
– Да, примет венчальных много, – сказал генерал. – Кто первый на ковер встанет, тот в семье и властвует.
– Лизонька первой была! – торопливо вставила Растоцкая.
– А в туфли золотых монет положили? – спросил Веригин.
– А как же!
– Правильно сделали. А замок под порог клали?
– Про такое не слыхала, – огорчилась Вера Алексеевна.
– Самая важная примета. Если решусь когда-нибудь жениться, обязательно прикажу под порог церкви замок положить. А потом его надо закрыть и ключ в речку кинуть. Тогда крепкая семья будет!
– Надо запомнить! – мечтательно произнесла Суховская и одарила улыбкой Корнелиуса.
– Ваше высокопревосходительство, поведайте из первых уст, что случилось у Северских! – взмолилась Вера Алексеевна. – А то одни слухи да сплетни…
У Суховской последняя ватрушка застряла во рту. Ничего себе подруга припечатала!
– Князь с Настей отравлены. Пан Шулявский убит. – Вспомнив, что он здесь по делу, генерал решил, что пора задать главный вопрос: – Обвиняемый – господин Тучин…
Маша вскрикнула, ее хорошенькое личико побледнело, отчего девушка еще больше похорошела.
– … утверждает, что в момент убийства находился на свидании с вашей дочерью у озера. Это правда?
Вера Алексеевна сориентировалась мгновенно:
– Мне Тучин сразу не понравился. Правда, Люсенька? – Она повернулась к мужу.
Тот попытался напомнить:
– Ты говорила, хороший жених…
– Все путаешь, Люсенька. Не о нем! Врет ваш Тучин, как сивый мерин. Чтобы порядочная девушка с первым встречным на свидание побежала? Сами подумайте.
Денис растерялся. Неужели Тучин обманул?
– Вера Алексеевна, – обратился он к Растоцкой. – Вы, возможно, и не знаете. Пусть Мария Андреевна сама расскажет.
– Что вы такое, молодой человек, говорите? – закричала Растоцкая, а девушка внезапно вскочила:
– Врет! Врет! Ненавижу! Ненавижу вашего Тучина! Так и передайте!
Она выбежала из столовой, ни с кем не попрощавшись. За Машей, наградив на прощанье Угарова нелюбезным взглядом, устремилась сестра.
Суховская обвела взором пустые вазочки.
– Кажется, все, можно ехать. У Корнеевых по вечерам гусей жарят. Может, успею.
– И наша миссия закончена. Спасибо за хлеб, за соль. – Генерал встал, за ним остальные.
– Вы ничего толком не рассказали, – расстроилась Вера Алексеевна.
– Пока не могу. Тайна следствия, – решил напустить тумана генерал. Рассказывать, собственно, было нечего. – Дочерям поклон.
Растоцкая решительно взяла его за руку.
– Я провожу.
Внимательно слушая Веригина, Вера Алексеевна уяснила для себя главное – генерал холост.
– Давно вдовствуете, Павел Павлович? – Разговор предстоял интимный, никакие "превосходительства" тут не годились.
– Никогда женат и не был.
"Какая же я дура! Не было бы счастья, несчастье помогло. Пусть будет пухом земля всем покойным, зато какого жениха приискала!" – сказала себе Растоцкая, вслух лишь уточнив:
– Что так?
– Служу отечеству! Боюсь, семья помехой будет. – Эта фраза была тщательно отрепетирована, неоднократно произнесена и в большинстве случаев действовала безотказно. На Растоцкую, однако, она не произвела впечатления:
– Тогда наша Машенька – лучший вариант! С детства играла в солдатики, бредила сражениями, мечтала о походной жизни. И приданое неплохое, красавица – ну, сами видели…
– Да, хороша. – Гостеприимную хозяйку обижать не хотелось.
– До поста свадьбу сыграть успеем. – Вере Алексеевне показалось, что Веригин клюнул и железо пора ковать.
– Больно впечатлительна. Занервничала, из-за стола убежала.
– Это вы поразили ее в самое сердце. Она обожает мужчин в форме!
– Стар я для нее. Может быть, лучше ее выдать за моего адъютанта?
– Состоятелен ли он?
– Из небогатой, но очень хорошей семьи!
– Что хорошего в бедности? – фыркнула Растоцкая и ринулась в атаку: – По рукам?
– Увы, Вера Алексеевна, сердце мое занято. Раз и навсегда. – Веригин не сказал кем. Растоцкая бы очень удивилась.
– Скорблю, – помещица выпустила его руку.
Суховская шла рядом с Роосом. Выйдя во двор, тот сорвал красную розу и вколол в петлицу фрака.
– Мои владения вон там, – Суховская показала куда-то вдаль. – Сначала горлыбинские поля, а с лужка уже мои.
Роос кивнул, будто понял. (Угаров шел мрачнее тучи – надежда оправдать Тучина исчезла, и было ему не до переводов, а Растоцкий с Павлом Игнатьевичем увлеклись обсуждением хозяйственных дел.)
– Насчет лужка ты загнула, Оленька. – Раздосадованная Растоцкая выместила злость на подруге. Про ее тяжбу с Горлыбиным знала вся округа.
– А вот и нет. – Суховская опасалась, что без лужка будет американцу не столь мила. – Вчера он признал мою правоту…
– Что ты говоришь?! – всплеснула руками Растоцкая.
Степенно распрощавшись, гости расселись по экипажам. Роос на прощанье снова долго целовал Суховской пухлую ручку. Ерошка хлестнул коней, и карета тронулась.
– Имейте в виду: она – вдова, – сообщил этнографу генерал, заметивший интерес американца к пышной блондинке.
– Прекрасно! И живой муж не препятствие, но с мертвым безопаснее, – пошутил Корнелиус.
– Я просто подумал, вдруг вы с серьезными намерениями, считаете ее невинной…
– Вот вы о чем… Знайте же, девственность ценится далеко не всеми! Во многих индейских племенах муж не утруждает себя. Эту грязную работу делают за него друзья, иногда большой компанией! А южноамериканские аборигены и вовсе рвут плеву перед свадьбой острым предметом – камнем, например.
– Какое варварство! – воскликнул генерал.
– Девственность для них – помеха любовным утехам. Для христиан же она приобрела прямо-таки сакральное значение. Есть люди, готовые платить большие деньги, лишь бы переспать с девственницей. В Америке лет десять назад поймали необычного преступника. Выдавал себя за миссионера-проповедника. Приехав в какой-нибудь город, останавливался не в гостинице, а в семье, причем непременно такой, где девушка на выданье. Был хорош собой, молод, с замечательными манерами. Некоторых девиц просто охмурял, тех, что посерьезней, интриговал предстоящей совместной работой – нести Благую весть. Семьи, сами понимаете, глубоко религиозные были! Иногда до свадьбы доходило, иногда девицы с ним бежать решались – как повезет! Он и пальцем их не трогал, говорил, сначала матушкино благословение надо получить, и вез к родительнице в Нью-Йорк. Город такой на Атлантическом побережье. Может, слышали?
Веригин покачал головой.
– Матушка на избранниц производила неприятное впечатление. Густо накрашена, крикливо разодета, воняло от родительницы спиртным и табаком. Но в благословении не отказывала, свадьбу намечали на завтра. А поздно вечером "матушка" заходила к девушке открыть правду: "Жених" получил кругленькую сумму и поехал за следующей дурочкой, а тебе придется уплаченные деньги отрабатывать! Сейчас господин придет – будешь его ублажать! Сбежать отсюда невозможно – дом хорошо охраняется. Господа заходили каждую ночь – матушка содержала большой публичный дом и подбирала девиц таким экзотическим способом. Но самый большой навар с первой ночи шел, клиенты очень любили девственниц!
– А родители? Не искали дочерей? – спросил Веригин.
– Искали, да Америка велика. Но одному папаше повезло. Искал всюду, заехал в Нью-Йорк, но, как и везде, дочери не нашел. Перед отъездом захотел посетить бордель. Ему порекомендовали самый лучший, а там предложили собственную дочь! Так бордель и накрылся. "Матушку" вздернули, а следом и жениха-"миссионера". Его поймали с очередной глупышкой. Ей-то повезло, а вот некоторых из похищенных девушек так и не нашли. Вероятно, они сопротивлялись, боролись за свою честь, и их утопили в Потомаке!
– Ну и нравы у вас в Америке! – заметил генерал и посмотрел в окно кареты. Мимо ковыляла старуха с клюкой. – Хорошо, не на охоту спешим. После такой встречи удачи не жди!
– Почему.
Веригин объяснил:
– Охотники суеверны не меньше новобрачных. Про их приметы книжку можно написать: добычу считать нельзя, старух и молодых девиц встречать – ни в коем случае. Ружье на праздник заряжать не положено – обязательно испортится.
– А на охоту мы так и не попали, – расстроенно заметил этнограф. – И кабана не увидели!
– Желаете взглянуть? – спросил Павел Игнатьевич.
– Да, на вепря! – Этнограф с удовольствием произнес понравившееся слово.
– Сейчас поглядим. Охотничий домик Северского тут неподалеку. Там круглый год егерь Никодим живет. А при нем – вепрь ручной, Ванька. Как-то князь кабаниху с детенышами загнал, всех перестрелял, а этого Никодим пожалел. Теперь собак, что на кабана ходят, натаскивает.
– Ой, как интересно! – обрадовался Роос.
Карета свернула в лес. Охотничий домик оказался двухэтажным зданием на массивном фундаменте. От крыльца отделилась крупная тень и через мгновение оказалась около кареты. Испуганные лошади встали. Дорогу им перегородило похожее на свинью чудовище – огромное, необычной раскраски и с громадными клыками.
– Это и есть вепрь! – сообщил Веригин.
– Very good! – Этнограф зацокал языком от восхищения.
– Ванька, на место! – Из дома спешил Никодим. – Молодец, молодец, хороший мальчик.
Чудовище повиляло хвостом и побежало обратно к дому.
– Здорово, Никодим!
– Добрый вечер, Павел Игнатьевич! Зачем пожаловали?
– Гости хотят на кабана посмотреть.
Никодим свистнул. Тут же Ванька прибежал обратно. Этнограф опасливо высунулся из кареты:
– А погладить его можно?
– Погладьте, не собака, не кусается. Если что не по нраву – клыками орудует. А я подумал, новости какие!
Веригин тоже вылез из кареты. Ручного кабана не каждый день увидишь! А Угаров не рискнул. Хоть и считал себя храбрецом, испугался. Слишком огромен и грозен был кабан. Роос чесал его за ухом – Ваньке это очень нравилось. Борзые, которых у Никодима на заимке жил не один десяток, весело бегали между деревьев.
– Ванька у меня дом охраняет, – похвастался егерь. – Умный, чужого к дому не подпустит.
– А мы на такого собирались идти? – уточнил Роос, а генерал перевел.
– Судя по следам – да, – ответил Никодим.
– А как же убить такое чудовище?
Генерал пояснил:
– На вепря можно и ночью ходить, когда он на поля пробирается, покушать. Только он осторожный! Видит плохо, зато за версту носом чует. Не там встанешь, унюхает и уйдет. А днем кабан спит. В такие чащобы забирается, что человеку туда и не пройти. Только собакам!
– Да он их клыками, как комаров, раскидает! – воскликнул Роос.
– Кабан умный, знает, что собаки сами по себе не бегают, только с человеком, поэтому на всякий случай убегает. На то охота и рассчитана. Заранее определяют полянку, куда кабан выскочит непременно, и ставят там цепь стрелков. Здесь главное, чтобы зверь не выскочил неожиданно. Все сметает на своем пути! Завидев врага, может прыгнуть и проткнуть клыками!
– А если упасть на землю?
– Копытами убьет.
У этнографа загорелись глаза:
– Может быть, завтра охоту устроим?
– Траур, – с грустью напомнил генерал. – Не до забав…
– Жаль!
– Ваше высокопревосходительство, – обратился к генералу Никодим, – дозвольте вопрос!
– Валяй, – разрешил генерал.
– Люди говорят, что князь не угорел, отравили его.
– Увы, это правда.
– Еще говорят, яд в шампанское подсыпали?
– И это правда.
– Ваше высокопревосходительство, у кого же рука поднялась?
– Как ни крути, получается, жена его отравила, больше некому, – с горечью сообщил Веригин. – Кинула яд в бутылку и ускакала, прихватив вексель! А к князю утром Настя зашла, вместе и выпили.
– Я не верю,-поспешил заявить Павел Игнатьевич.
– Задушу Елизавету! – нервно сжал кулаки Никодим.
– Но-но! Не заговаривайся! – Павел Игнатьевич замахнулся на егеря. Ишь, что себе позволяет! – За такие речи тебя вздернуть мало.
В защиту хозяина ощетинился Ванька.
– Спокойно, спокойно, приятель, – погладил кабана Никодим и посмотрел злобно на управляющего. – Виселицы вашей не боюсь! За Василия Васильевича всегда был готов жизнь отдать, а теперь и подавно!
Управляющий ударил его кулаком в лицо, и еле успел шмыгнуть в карету. Кабан двинул прямо на него, чуть не зацепил клыками. Но Никодим свистнул, и Ванька покорно отбежал к нему.
– Ехал бы, Пал Игнатич, ты отсюда. Не вводил бы в искушение, – крикнул егерь.
– И правда, поехали, – сказал генерал. – До свиданья, Никодим! До свиданья, Ванька!
В карете Веригин попытался объяснить рассерженному Павлу Игнатьевичу:
– Никодим потерял любимого хозяина. Его можно понять. Видели, какие красные глаза от горя! А успокоится – придет извиняться.
– Распустились они, – в сердцах сказал Павел Игнатьевич.
У крыльца господского дома в имении Бергов Павел Игнатьевич и Мари вышли из кареты.
– Ерофей! Отвезешь господ – и быстро назад. И чтобы на сей раз без свинок! Успеешь с Глашкой после свадьбы намиловаться.
Ерошка всю дорогу обдумывал, что страшнее: сказать про гаплык и попасть под савельевский нож или жить всю жизнь с Глашкой? Если бы назад к Северским не послали – смолчал бы, но тут решился:
– Не губите, Пал Игнатьевич! Не невольте ехать к Северским!
Управляющий удивленно посмотрел на рухнувшего в пыль кучера.
– Савелий, старший конюх, сказал, что нашей барыне гаплык! – объяснил Ерошка. – А если я про то молчать не буду, и мне! И велел на дочке его жениться, на брюхатой! А я Мари люблю… – тут Ерошка заплакал.
Удивленный Роос попросил Угарова перевести; таким образом о чувствах кучера узнала Мари. Она подошла к Ерошке и ласково погладила его по кучерявым волосам:
– Mon cher, – прошептала Мари.
Парень тут же перестал реветь.
– Я еду с вами, – решил Павел Игнатьевич. – Что-то знает этот Савелий, что-то знает! Ерофей, не дрейфь. Гони!
Счастливый Ерофей так яростно хлестал коней, что Денис испугался, не отлетело бы колесо. Внезапно раздалось яростное "Тпру!" Все, кто сидел в карете, свалились друг на друга.
– Что творишь, убивец! – Павел Игнатьевич в ярости высунулся из окошка.
– Смотрите, – показал Ерошка, – чагравый мерин!
Шагах в двадцати и вправду пасся конь.
