Все главы здесь
Глава 59
Аня поднималась медленно, держась за перила, будто они могли удержать ее от падения — не телесного, а внутреннего, того самого, которого она боялась больше всего.
И вот — площадка, перед ней дверь. Та самая. Ничего не изменилось. Та же коричневая краска, кое-где облупилась.
И на ней — все те же ровные, строгие цифры. 45.
Аня остановилась. Весь мир будто замер вместе с ней. Она долго стояла у двери, не решаясь протянуть руку к звонку, потому что за эти несколько секунд, растянувшихся до мучительной бесконечности, в ней сталкивались страх и знание, и знание было сильнее, тяжелее, беспощаднее.
Она слишком хорошо понимала, каким может быть ответ, и от этого понимания ладони холодели, а в груди будто образовывалась пустота, в которую невозможно было вдохнуть.
Если мама так и не приехала за ней, если за все эти годы не нашла, не написала, не появилась — значит, ее просто нет в живых, и никакие чудеса, никакие детские ожидания, никакие молитвы, прошептанные в интернатовских стенах, уже не смогут этого изменить.
На дворе стоял тысяча девятьсот пятьдесят второй год. Война закончилась семь лет назад, и мир, как казалось со стороны, давно научился жить дальше, отстраивать дома, вешать новые занавески, улыбаться по праздникам и растить детей, которые не знали слова «блокада».
А у Ани внутри война все еще не кончилась. Девушка прислонилась лбом к холодной двери, будто надеялась услышать через нее хоть что-то — дыхание, шаги, шорох, любой знак того, что за этой дверью все еще есть и ее жизнь, а не чья-то чужая, давно обустроенная и равнодушная.
Перед глазами снова всплыло лицо матери — не таким, каким оно было на самом деле, а таким, каким Аня носила его в себе все эти годы: молодым, худым, с большими усталыми глазами, в которых всегда жила тревога, но никогда не было равнодушия.
«Мама бы приехала, — подумала Аня с внезапной ясностью, от которой стало еще больнее. — Она бы нашла меня. Она бы не смогла иначе».
Пальцы дрогнули, но рука все же поднялась. Звонок был старый, тугой, и Ане пришлось нажать на него сильнее, чем хотелось, словно она не просто звонила в чужую квартиру, а стучалась в собственную судьбу, заранее зная, что ответ разорвет ее окончательно.
Звук получился резкий, пронзительный, неуместный в этой утренней тишине подъезда.
Аня отдернула руку, словно обожглась, и сделала шаг назад, будто боялась, что дверь распахнется слишком быстро и ей не хватит сил устоять на ногах.
Секунды тянулись мучительно долго. Где-то в глубине квартиры послышались шаги.
Замок щелкнул.
Дверь медленно начала открываться, распахнулась шире, и в тот же миг Аня увидела ее — сразу, без сомнений, без колебаний, так, как узнают не глазами, а чем-то гораздо глубже, тем, что невозможно обмануть или перепутать. Мама.
Да, она постарела, сильно постарела, и лицо ее было иссушено годами, пережитым, ожиданием и утратами, но это было то самое лицо, которое Аня носила в себе все эти годы, чуть измененное временем, но не потерявшее ни одной родной черты.
То же родимое пятнышко на правой щеке — маленькое, едва заметное, но единственное в мире, по которому Аня узнала бы мать среди тысяч женщин. Те же глаза — глубокие, внимательные, будто всегда всматривающиеся внутрь тебя, те же руки, тот же наклон головы, тот же запах, который невозможно было забыть, даже прожив без него большую половину жизни.
— Мама… — вырвалось у Ани негромко, и в этом слове было все: детство без нее, голод, интернат, ожидание, письма без ответов, годы надежды и годы молчания.
Она не успела сделать ни шага, ноги отказали, мир качнулся, потемнел, и Аня рухнула вниз, будто все это время держалась только на одном усилии воли — дойти, увидеть, убедиться, — а теперь это усилие просто исчезло.
Когда она пришла в себя, прошло, может быть, пять минут, а может — целая жизнь.
Над ней склонилось чужое лицо: мужское, незнакомое, встревоженное, с резкими чертами и внимательным, почти испуганным взглядом. Он говорил что-то, звал, просил очнуться, но слова доходили до Ани будто сквозь воду.
Она моргнула, пытаясь понять, где находится, и первое, что вспомнила, — это дверь, звонок и лицо матери, возникшее перед ней так ясно, что сомнений не оставалось.
— Где моя мама?.. — прошептала Аня, и голос ее прозвучал так слабо, будто она говорила не ртом, а одной только мыслью. — Она здесь? Я… я только что видела свою маму… где она?
Мужчина вздрогнул, отпрянул на мгновение, словно это не он увидел упавшую в обморок девушку, а она сказала ему что-то страшное, невозможное, ломающее привычный порядок вещей.
— Здесь… здесь только моя жена.
Аня медленно поднялась на локтях, и сердце ее заколотилось так, что стало больно дышать.
— Нет… — покачала она головой, упрямо, почти дерзко. — Это была моя мама. Я бы не ошиблась. Я ждала ее всю жизнь. Где моя мама?.. — повторила Аня уже тише, почти беззвучно, словно боялась, что если произнесет эти слова громче, то все окончательно рассыплется.
Мужчина выпрямился, его лицо потемнело, брови сошлись, и он с тем особым, сдержанно-жестким выражением, каким говорят люди, привыкшие разбираться в сложных вещах без истерик, посмотрел куда-то в сторону, за Анино плечо, и строго, почти требовательно произнес:
— Света, объясни мне, пожалуйста, что здесь происходит. Кто эта девушка?
Аня с огромным трудом повернула голову, будто шея ее вдруг стала неподъемной, и снова увидела ее — свою маму, стоящую в дверном проеме, бледную, застывшую, с широко раскрытыми глазами, в которых было все сразу: испуг, растерянность и какая-то отчаянная, беспомощная пустота.
— Мамочка… — прошептала Аня, и слезы сами покатились по щекам, горячие, неконтролируемые, такие, какие текут не от боли даже, а от крушения всего, на чем держалась жизнь. — Это же я — Аня. Ты не узнаешь меня? Что случилось?!
Она еще ничего толком не понимала, но уже всем существом чувствовала — случилось что-то ужасное, непоправимое, что-то, чему не подберешь слов и что невозможно отменить.
Почему мама не узнает ее?
Почему она не бросается к ней, как бросилась тогда мать Вали Игнатовой, не обнимает, не прижимает к себе, не плачет от счастья, не повторяет ее имя снова и снова?
Почему она не приехала за ней за все эти годы, если вот она — живая, стоящая сейчас перед ней?
— Мамочка… — повторила Аня, уже почти без голоса.
Мужчина переводил взгляд с Ани на женщину и обратно, и в его глазах все явственнее проступало напряжение, нетерпение, требование ясности.
— Света, — сказал он твердо, — я жду объяснений.
И вдруг женщина заговорила, еле выговаривая слова, словно каждый звук давался ей с усилием, и это прозвучало страшнее, чем если бы в эту секунду на дом обрушились все бомбы мира.
— Алеша… — выдохнула она. — Я… я не знаю эту девушку. Это… это какая-то ошибка.
Она говорила, и сама будто не верила своим словам, но произносила их все равно — растерянная, испуганная, словно загнанная в угол.
В голове у Ани в этот момент будто завелась тысяча крошечных молоточков, и все они начали стучать одновременно, беспорядочно, невыносимо, и каждый их удар выбивал одно и то же имя. Света… Света…Света.
Ведь именно так назвал ее мужчина. Света. Светлана Петровна. Ее мама.
Почему?.. Почему?..
Вопросы рвали Аню изнутри, но губы все же дрогнули, и она тихо, почти покорно прошептала:
— Вы… вы ведь Светлана Петровна… Громова?..
Аня вдруг прямо сейчас вспомнила свою настоящую фамилию. Фамилию их семьи. Папину фамилию.
Женщина слишком поспешно замотала головой, будто стараясь не дать словам даже задержаться в воздухе.
— Нет… нет, — сказала она. — Я не Громова. Я Васильева. Светлана Петровна Васильева.
Буду благодарна за любую поддержку здесь
Татьяна Алимова