Предыдущая часть:
В итоге Зинаида сама нашла хорошего детского невролога, записалась на приём, оплатила его из своего кармана и лично сопроводила Свету с Милой к доктору. Не могла она видеть, как состояние девочки всё ухудшается, а родители ничего с этим не делают, машут рукой. У твоей сестры обнаружили серьёзные нарушения в мозге, поражение определённых зон, и поставили ей диагноз. Очень тяжёлый диагноз, почти безнадёжный, если вовремя не начать лечение и реабилитацию. С ребёнком нужно было много заниматься, делать массажи, упражнения, ходить на процедуры. Только вот Светлана не собиралась этого делать, у неё не было ни желания, ни денег, ни времени.
Со временем отношения Светы и Зинаиды становились всё прохладнее, всё напряжённее. Молодых матерей, которых почти ничего не связывало по жизни, постепенно отдаляло, но они всё ещё продолжали иногда общаться по инерции. Так что Зинаида какое-то время оставалась в курсе Светиных дел, узнавала новости от общих знакомых. Зинаида, например, знала, что Надежда растёт и развивается, как любой обычный ребёнок, — здоровый, активный, любознательный. А вот Милушка развивалась, конечно, но гораздо медленнее, с большим отставанием. Зинаида встречала иногда Свету с дочками в парке, и сердце её обливалось кровью. Надежда была шустрой и ловкой, совсем как её Матюша, лазала по лесенкам, бегала. А вот Мила, вопреки первоначальным мрачным прогнозам врачей, всё же научилась ходить, но делала это неловко и медленно. Подволакивала ножку, заваливалась набок, часто из-за этого теряла равновесие и падала, разбивая коленки и локти. А ещё у неё были очень слабые ручки, из них буквально всё вываливалось, и она не могла нормально держать игрушки.
— Мила раздражала твою мать, — сказала Зинаида прямо, глядя Надежде в глаза. — Это сразу бросалось в глаза, даже постороннему человеку. Больной ребёнок, требующий особенного ухода, постоянного внимания и усиленной работы. Света стыдилась дочери и тяготилась ею, как ненужной вещью. А ведь у Милушки был большой потенциал, врачи говорили. При должном лечении, при регулярных занятиях последствия болезни можно было минимизировать, почти устранить, сделать её полноценным членом общества. Но кто бы ей занимался, кто бы тратил на это силы и деньги? Милу обвиняли во всех несчастьях семьи и даже в том, что глава семейства пьёт не просыхая, потому что не может видеть своего ребёнка-инвалида.
— Думаешь, легко ему ребёнка-инвалида видеть каждый день? — вопрошала Света у Зинаиды, когда та говорила, что супругу подруги не мешало бы вместо постоянных возлияний найти хорошую работу и взять себя в руки. — Ты не представляешь, что это такое, жить с такой обузой. Это выжимает все соки.
Зинаида, конечно, не представляла себе такого — её Матюша рос спортивным и смышлёным мальчишкой, без единой проблемы. Но, видя Милу, видя её светлые глаза и тягу к жизни, Зинаида прекрасно понимала: при должном уходе, при любви и терпении девочка может выправиться, стать почти обычным ребёнком, догнать сверстников. Нужно только усилия приложить, не жалеть времени и сил. Только вот родителям девочки делать этого совершенно не хотелось. Больную дочь они оба явно не то чтобы не любили — кажется, даже ненавидели, видели в ней источник своих проблем. На Миле Зинаида часто замечала синяки и ссадины, которые не вязались с обычной детской неуклюжестью.
— Неуклюжая, как каракатица, — пожимала плечами Света, когда Зинаида осторожно спрашивала о происхождении синяков. — Вечно обо всё ударяется, падает постоянно. Не успеваю за ней следить, за ней нужен глаз да глаз.
Зинаиде хотелось бы в это верить, но что-то подсказывало ей, что часть этих синяков и ссадин — дело рук самой Светы, её тяжёлой руки. Очень уж много злобы и раздражения было в её взгляде, когда она смотрела на больную дочь, на её неловкие движения. Мила явно очень раздражала свою мать, выводила её из себя. Зинаида пыталась образумить Свету, поговорить с ней по-хорошему, но её слова лишь раздражали молодую мать, вызывали агрессию. Та грубо просила собеседницу не лезть не в свои дела и ещё более агрессивно и жестоко вела себя с Милой, будто мстя ей за вмешательство. Потому Зинаида и старалась лишний раз не подливать масло в огонь, всё больше молчала, просто наблюдала со стороны, но сердце её болело за малышку.
— Однажды я увидела у Милушки страшный шрам над бровью, — голос Зинаиды дрогнул. — Очень опасная рана это была, глубокая, и я не выдержала, обратилась в органы опеки. Мне казалось, что Мила находится в смертельной опасности, что её могут покалечить или убить. С тех пор мы со Светой прекратили всякое общение. Она ведь поняла, кто оказался виноват в том, что их семья попала под наблюдение, кто позвонил и рассказал. Так страшно тогда на меня кричала, обвиняла в том, что из-за меня она теперь пособий на вас лишится, и её лишат родительских прав. Её очень волновали именно эти пособия, а не вы сами.
Первоначально обеих девочек изъяли из семьи и поместили в детский дом на время проверки, а потом и насовсем, потому что условия признали неудовлетворительными для жизни детей.
— Я ведь даже думала взять вас к себе, — призналась Зинаида, и на глаза её навернулись слёзы. — Жалко вас было, маленьких, беззащитных. Но не разрешили нам. По метражу квартиры и по доходам не прошли, сказали, что недостаточно места для двух приёмных детей.
Малышкам тогда было по три года, и они уже многое понимали. А спустя какое-то время детей вернули в семью — к удивлению и ужасу Зинаиды. Света постаралась ради пособий, выполнила все требования органов опеки: убралась дома, трудоустроилась, перестала пить на время. Всё это Зинаида знала уже от одной из сотрудниц органов опеки, от Ольги, своей бывшей одноклассницы, которая работала в этой системе и знала внутреннюю кухню. Именно благодаря ей Зинаида и узнала дальнейшую судьбу семьи Светы, то, что происходило за закрытыми дверями. С самой Светой Зинаида больше не общалась и не хотела общаться.
Когда малышки находились в детском доме, их увидела одна женщина — супруга очень состоятельного бизнесмена, владельца нескольких заводов, которая не могла иметь своих детей, хотя и очень этого хотела, и уже отчаялась. Эта женщина помогала на добровольных началах в детских домах, привозила игрушки, одежду, организовывала праздники. Так она могла хоть кому-то дарить свою нерастраченную нежность и заботу, заполнить пустоту в душе. А малыши так нуждались в этом тепле, в ласке, в добрых словах. Им этого очень не хватало в жизни. Женщина буквально влюбилась в двух крошечных сестрёнок, в их одинаковые личики и разные характеры, и решилась на важный шаг — удочерение. И даже мужа своего уговорила, хотя тот вроде как против приёмных детей был поначалу, не хотел брать на себя такую ответственность.
Но вскоре девочек по решению органов опеки вернули матери, и планы рухнули. Только женщина та не отступилась, не смирилась. Она встречалась со Светой несколько раз, чтобы уговорить ту отказаться от детей добровольно, отдать их в хорошие руки, обеспечить им будущее.
— Звучит, конечно, ужасно, но вы ведь действительно были не особенно нужны своим родителям, — покачала головой Зинаида. — И та женщина прекрасно это понимала. И не только она. Особенно в семье не любили Милу. Она раздражала родителей своим состоянием, своей неловкостью, требовала постоянного внимания и денег на лечение, и родители попросту не давали ребёнку необходимого лечения, не занимались с ней, губили её будущее, упускали драгоценное время, не лечили её должным образом. Милу нужно было спасать. Именно спасать, вытаскивать из этого ада.
В итоге Светлана согласилась отказаться от прав на Милу за солидное вознаграждение, сумму, о которой она не могла и мечтать. Конечно же, малышку, нуждавшуюся в особенном уходе и дорогом лечении, удочерила та самая богатая семья из Москвы. Зинаида, узнав это, вздохнула с облегчением, как будто гора с плеч свалилась.
— Я поняла, что у Милушки теперь всё будет хорошо, — сказала Зинаида с улыбкой. — Что эти люди поставят её на ноги, вылечат, дадут ей всё, что нужно для счастливой жизни. Правда, вот о дальнейшей судьбе твоей сестры я ничего не знаю. Потому что вроде как та семья в Москву переехала, и следы потерялись. Там возможностей для реабилитации больше, чем в нашем захолустье. Но и потерялись Милины следы. Моя знакомая из опеки Ольга, она сказала, будто та семья и тебя хотела забрать, чтобы не разлучать сестёр, но тебя родители не отдали. Им нужны были пособия, которые на тебя давали, и ты была здоровым ребёнком, не требовала лишних трат. А чтобы забрать Милу, бизнесмену тому пришлось выложить кругленькую сумму, целое состояние. На эти деньги твои родители и купили квартиру в другом городе, в том, где ты и выросла, где ты потом жила все эти годы. Ну и так мы и потерялись насовсем. И вот теперь ты меня нашла сама, через столько лет, и я наконец рассказала тебе всю правду, какую знаю.
Надежда сидела, не в силах пошевелиться, и смотрела на Зинаиду широко раскрытыми глазами. Теперь она знала, что у неё есть сестра, живая сестра, и прекрасно понимала, кто та девочка, которая является к ней во снах всё это время, с самого раннего детства. Надежда не помнила сестру, не помнила их общее детство, но где-то в подсознании, в самых глубоких слоях памяти, её образ остался, закрепился, осел тяжёлым осадком. Они ведь были очень близки с Милой, росли вместе первые три года, делили одну кроватку, и потому Мила являлась ей во снах, давая о себе знать. Интересно, а сама Мила знает, что у неё где-то есть сестра-близнец, такой же родной человек? Или новая семья сделала так, чтобы девочка забыла обо всём, что с ней было раньше, вычеркнула прошлое из памяти, чтобы не травмировать? Вопросов было множество, целый ворох, но где взять ответы и где искать Милу? И как это сделать в огромной стране?
С того момента, когда Надежда узнала правду о себе и о сестре, прошло три года. Девушка теперь жила в Москве, куда переехала почти сразу после разговора с Зинаидой, продав ту самую квартиру, купленную родителями на деньги за Милу. Она понимала, конечно, что это почти невозможно — случайно встретить сестру в огромном мегаполисе, где миллионы людей, но грела сама мысль о том, что, возможно, Мила где-то здесь, где-то совсем рядом, ходит по тем же улицам, дышит тем же воздухом. Конечно, она могла уехать куда угодно, в любой другой город или даже страну, но Надежде нравилось думать, будто они с сестрой теперь находятся в одном городе, под одним небом.
Кстати, после того, как Надежда узнала правду, Мила ей почему-то больше не снилась, ни разу за все три года. А жаль. Надежда так привыкла к этим снам, так ждала их каждую ночь, но тщетно. Надежда будто бы лишилась чего-то очень и очень важного в жизни, какой-то связи, которая держала её на плаву. Всё же видеть Милу, хоть и во сне, всегда было для неё маленькой радостью, тёплым воспоминанием. Надежда всё мечтала, чтобы Мила ей опять приснилась, хоть на минуточку. И тогда Надежда прямо во сне начала бы задавать ей вопросы, спрашивать, где она, как её найти. Мало ли, вдруг и правда что-то важное о сестре узнала бы, что-то, что пролило бы свет на её теперешнее местонахождение и облегчило поиски.
Матери Надежды не стало полтора года назад, и это известие, хоть и ожидаемое, всё равно стало ударом. Однажды после бурных возлияний с очередными «друзьями» она просто не проснулась — сердце не выдержало, остановилось во сне. Что ж, такой конец был неизбежен, учитывая её образ жизни и количество выпитого за эти годы. Это, конечно, стало для Надежды потрясением, но именно чего-то подобного она и ожидала, морально готовилась к этому дню. Зато теперь Надежда была свободна. Больше не нужно было следить за человеком, выбравшим такой вот губительный образ жизни, не нужно было переживать, что она замёрзнет на полу или подавится рвотными массами во сне. Не нужно было волноваться, разгонять пьяные компании, разгребать квартиру, переживать о том, есть ли что-то у матери в холодильнике и не умрёт ли она с голоду. Теперь Надежда могла ехать куда угодно, хоть на край света.
Надежда продала ту самую квартиру в родном городе, а на вырученные деньги переехала в Москву, сняла жильё на первое время, устроилась на работу, разослала резюме. Профессию выбрала для себя привычную — уборщица, потому что другого опыта у неё не было. Ничем другим Надежда зарабатывать так и не научилась за эти годы, хотя пыталась освоить что-то новое. Столичная зарплата приятно удивила, оказалась намного выше, чем в провинции. Надежда поняла, что не пропадёт здесь одна, если, конечно, не станет лениться и будет много работать. А лениться Надежда уж точно не собиралась, она привыкла к труду с детства.
Жизнь девушки постепенно налаживалась, появлялись новые знакомые, новые маршруты. В Москве ей нравилось куда больше, чем в родном городке, с его унылыми улицами и вечными проблемами. Не последнюю роль играло и то, что где-то здесь, по её внутреннему убеждению, жила и её сестра, её вторая половинка.
Как и в родном городке, Надежда трудилась сразу на нескольких работах, чтобы копить деньги на будущее. И вот совсем недавно она устроилась в новый офис, в крупную компанию. Он располагался на последних этажах небоскрёба в центре Москвы, потому из окон открывались потрясающие виды на город, на его огни и бесконечные улицы. Надежда часто подолгу любовалась этими пейзажами во время перерывов, всё никак не могла привыкнуть к красоте и масштабу огромного города, который теперь стал её домом.
В тот день шефа не было на месте — он уехал на какое-то важное совещание в другую часть города, но его помощница открыла кабинет начальника и попросила Надежду там прибраться, потому что накануне было мероприятие. Надежда впервые оказалась здесь, в этом святая святых. Да она вообще на этом объекте работала всего ничего — около двух недель, и видела начальника только мельком, издалека.
Кабинет как кабинет: просторный, стильно и красиво обставленный, с дорогой мебелью и мягким ковром на полу. Особенно Надежде понравилось удобное на вид кожаное кресло шефа, в котором, наверное, приятно сидеть и думать о важных делах. Сначала она протёрла полы, потом взялась за поверхности, тщательно вытирая пыль. Пыли почти не было, но для порядка Надежда прошлась тряпкой по полкам и подоконникам, а потом пришла очередь стола. И вот здесь-то Надежду ждал неожиданный сюрприз, от которого у неё перехватило дыхание и задрожали руки.
На столе стояла фотография начальника — того самого начальника, который очень нежно и бережно обнимал молодую женщину, свою супругу, судя по всему. Надежда глазам своим не верила, смотрела и смотрела, не в силах оторваться. Это ведь была та самая девочка из её снов, только подросшая, повзрослевшая, расцветшая. Молодая женщина одновременно походила и на мать Надежды в её лучшие годы, и на саму Надежду — те же черты лица, тот же разрез глаз. Только была очень ухоженной и стильно, дорого одетой, с идеальной причёской и макияжем. Но глаза, черты лица, даже положение тела — всё было невероятно знакомым и родным, до боли знакомым.
Надежда пригляделась к счастливо улыбающейся девушке. Над бровью красавицы виднелся едва заметный шрам, зарубцевавшийся, тонкий, явно замаскированный косметикой и тональным кремом. Он точно был, этот шрам. Он был, сомнений не оставалось. И Надежде этот шрам тоже был очень хорошо знаком, она видела его во сне много раз. Когда-то, много лет назад, мать Надежды жестоко обращалась с её сестрой, с Милой. Та ударилась головой об угол стола, рассекла бровь, и кровь текла ручьём. Надежда всё это видела своими глазами, помнила этот момент, пряталась в тот момент за шторой, дрожа от страха, и не могла забыть этот ужас. После рассказа Зинаиды Надежда поняла, что означал тот её страшный сон про разбившуюся вазу, который мучил её с детства. Яркое детское переживание навсегда отпечаталось где-то в подсознании и трансформировалось в навязчивое пугающее сновидение, которое возвращалось снова и снова.
А ещё у женщины, которую так нежно за талию обнимал начальник, была родинка на запястье. Хорошо, что браслет немного сполз вниз по руке, открыв это место, иначе Надежда не смогла бы её разглядеть. Родинка в виде сердечка, точно такая же, как и у неё самой, в том же самом месте. Сомнений у Надежды не осталось никаких. Перед ней на фотографии была Мила — исчезнувшая сестра-близняшка, о судьбе которой Надежде ничего не было известно столько лет. Ведь Милу удочерила та самая состоятельная пара из Москвы. Вполне вероятно, что судьба Людмилы сложилась таким образом, что она счастливо замужем за успешным предпринимателем, владельцем этой компании, и выглядит теперь вот так, будто звезда с обложки глянцевого журнала.
Надежда не сразу поняла, что по её щекам бегут слёзы, что она плачет навзрыд, стоя посреди чужого кабинета с тряпкой в руках. Она всё собиралась начать поиски сестры, копила деньги на детективов, исследовала просторы интернета, чтобы найти хоть какую-то зацепку, но всё было безрезультатно. Периодически созванивалась с Зинаидой для уточнения каких-то деталей, но и та ничего нового не знала. А всё вышло вот так вот — совершенно случайно и неожиданно, когда она меньше всего этого ждала. Сама судьба привела Надежду сюда, в этот кабинет, к этой фотографии. Теперь Надежда знала точно: их с Милой встреча не за горами, она вот-вот произойдёт.