Публикация, подготовка текста,
вступительная заметка Н.Д. Солженицыной
В Архиве А.И. Солженицына хранится толстая тетрадь, озаглавленная «Литературные встречи и записи». Начата тетрадь в июле 1962 года, в ней с большой подробностью записывал А.С. встречи и разговоры с А.Т. Твардовским, обсуждения рукописей «Ивана Денисовича», «Матрены», «Круга», «Ракового корпуса» в редакции «Нового мира», а затем и на заседании Секретариата Союза писателей, — детальность этих записей обеспечила впоследствии фактологическую точность «Очерков литературной жизни» («Бодался телёнок с дубом»). Есть в тетради и записи встреч с А.А. Ахматовой, Б.А. Можаевым, В.Т. Шаламовым, труппой театра «Современник» и др. Некоторые из них сделаны кратко, в пути, на маленьких листочках из блокнотов, позже вклеенных в тетрадь.
Летом 1981 года в Вермонте Солженицын увлеченно читает недавно вышедший в Париже 2-й том «Записок об Анне Ахматовой» (1952–1962), откликается на них в письме к Л.К. Чуковской и упоминает, в частности, о своих заметках «по свежему следу»:
«В записи от 30.10.62 впервые прочёл, каково ж было впечатление Ахматовой от встречи со мной. Мне и лестно, и тепло вспомнить ту встречу. Было их несколько, а вот не собрался я до сих пор их описать, хотя записи по свежему следу сделал, и целы. Может, когда посвободнею — так и доберусь. Если жизни хватит. Но сколько помню себя — мои взятые задачи всегда перевешивали успевание».
В ответном письме Лидия Корнеевна пишет:
«Не сомневаюсь, что Ваши собственные записи о встречах с АА имеют интерес чрезвычайный».
Через шесть лет Солженицын все-таки «добрался» описать свои встречи с Ахматовой. Написал очерк 6 июня 1986 года и никогда более к нему не возвращался. О существовании этого текста знал Н.А. Струве, многолетний издатель и друг А.С. Готовясь отметить 100-летие Ахматовой в издаваемом им «Вестнике христианского движения», Струве писал Солженицыну:
«Я собираюсь издать за первое полугодие 1989 г. два номера, причем второй в значительной мере посвятить Ахматовой, и тут не могу Вас не спросить, не согласились ли бы Вы (сколько не от надежды на да!) дать в него Ваши коротенькие воспоминания о встрече с ней? Я знаю, что Вы считаете их неотшлифованными, но, м.б., можно их подать именно как ответ на просьбу редакции поделиться по случаю 100-летия воспоминаниями о встрече».
Солженицын не счел свой очерк достойным юбилейного хора: «Сейчас Вы спрашиваете, не дам ли очерк об Ахматовой? — нет, он слаб, не разработан (да и никогда уже, наверно, не будет…)».
Все-таки в «Литературную коллекцию» автор очерк включил, поместив его в рубрику «Некоторые литературные встречи мои. (По записям тех же дней)».
В настоящем выпуске «Тетрадей» мы предлагаем читателю первую публикацию очерка «Анна Ахматова». Текст печатается по рукописи, хранящейся в Архиве А.И. Солженицына в Троице-Лыкове. Рукопись со многими вставками, вычеркиваниями, перестановками является первой и единственной редакцией очерка.
***
В октябре 1962, когда «Иван Денисович» ещё не был напечатан, но нисходили с верхов надежды, что — разрешён и в следующем номере будет, а «вся Москва» конечно давно прочла, Копелевы спросили: «А хочешь увидеть Анну Андреевну Ахматову?» Я даже ошеломился: я не был готов ко встрече такой высоты. Да захочет ли она меня принять? Уверили, что — да, вот их, например, уже принимала. И тут же Копелев стал ей звонить — и по тону не застенчиво, и видно, что с той стороны отвечали одобрительно. Сговорились. На другой же день, 29 октября, среди дня, я ехал на Ново-Хорошевское шоссе, какой-то полубарачный писательский двор, где А.А. остановилась у Марии Сергеевны Петровых.
Я ехал, волнуясь: первый раз в жизни мне предстояло коснуться вживе настоящей русской литературы, да просто никто до этого срока не дожил, одна она. Литература, казавшаяся мне давно убитой и прерванной, — оказывается, ещё дотянулась, чтобы пожать мне руку в напутствие.
Не пожать, разумеется, — я ехал, чтобы начать с почтительно-внимательного поцелуя её руки. Но вот промах: не догадался спросить у Копелевых: а как А.А. сейчас выглядит? Я не думал, что могу не узнать, я уверенно ожидал сухонькую тёмную старушку, загнанную ждановскими гонениями, иссушенную тяжкой жизнью. А вот: отворилась дверь, вступаю в крохотную прихожую, из неё дальше две двери, и в каждой стоит по женщине, обе улыбаются. Слева в двери — очень полная, седая, крупная — я и решил, что М.П. А прямо в двери — более подходит к мысленному образу, наверно А.А.? Заколебался, и хорошо хоть не успел ошибиться, не вышло конфуза. Полная дама уверенно повела меня в свою комнату, но задуманный входной поцелуй руки не состоялся. Да я и без цветов — после зэчества и по скудости у меня такого обычая совсем не было. Пошли сели на диване.
Я сказал заготовленную фразу, упрощая тоном её возвышенность, но это именно то, что я чувствовал:
— Доводится мне прикоснуться к доброй старой литературе. Так пустыня и мрак — пройдены!
Ответила:
— Это возвышенно звучит, а на самом деле всё умеют исковеркать.
И разговор сразу принял печальный оборот. Она употребила такое сравнение своей жизни: «как воронка с половиной убитой кошки». (Точно записал в тот вечер, хотя сейчас не вполне понимаю.) Дала «одно в жизни интервью английскому корреспонденту — и всё искажено». На Западе пишут о ней «альковная поэзия», «странное молчание столько лет» — «а я ведь и ответить не могу». Американский издатель полного Гумилёва «написал похабные строки вокруг стихотворения Гумилёва о размолвке», будто они разошлись давно, — и прислал ей же корректуру. И что ему ответить?
Я тогда ещё нисколько не вошёл в литературную обстановку, не мог оценить и охватить положение Ахматовой передо всем западным свинством и тупым непониманием — «долгое молчание»!.. Тут ещё (я потом сопоставил, разговору у нас о том не было): за несколько дней до того обошли её Нобелевской премией, куда выставляли её итальянцы (дали в тот год Стейнбеку), — да ведь не этот год один пропустила шведская Академия, — кого из русских писателей они способны оценить вовремя?
Сказала Анна Андреевна твёрдо:
— Я — предпочитаю Жданова: по крайней мере, всё ясно. А там [на Западе] — даже понять нельзя, такой сумбур и бессмыслица.
(Это я дословно записал. Но далеко ещё было мне тогда понять всю верность её слов, и что Ахматова чётко предваряла меня, что предстоит мне узнать вперёд за четверть века.)
Что я мог ей принести в утешение? От души:
— Для меня: Пушкин — Лермонтов — Блок — и вы!
Улыбнулась широко:
— Вы меня испортите.
— Я ответил Твардовскому, что уже и меня поздно испортить, а куда же вас!
Сказала она, что перенесла уже третий инфаркт. Зарабатывает — переводами казахов, по подстрочнику. Переводов ответственных, как Шекспир — избегает.
Считает: почему Сталин её не уничтожил? — слишком нашумел, сделал заметной. Но лишили писательского пайка, иностранных посылок. Спрашивал злорадно: «А как поживайт монахиня?»
На Сталина я отозвался готовно и дерзко: разрешите, прочту стихотворение на его смерть? (Я — ей!!) Прочёл — «Пятое марта». У неё непринуждённо вырвалось:
— Здорово! — И сразу: — Сталин всё-таки не уничтожил, кого нужно. Вот — вас и меня, пропустил.
Я бестактно предложил, что прочту ещё 2–3 стиха — да не поэзию выставить, а передать ей накопленное лагерное чувство. Но забывал, путал строчки. Мягко выслушала, тактично заметила:
— О ваших стихах скажу ещё потом. А хотите — я вам почитаю?
Читала из «Поэмы без героя». Потом пошла за портфелем. Вырезка из «Литературы и жизни» («ЛиЖи» называли тогда) — вот внезапно опубликовали несколько стихов, и с портретиком; из общества (то есть «прогрессивного») упрекают Анну Андреевну, как можно публиковаться в ЛиЖи?
Я: Да не слушайте их, после стольких лет молчания — что вам выбирать? Какая разница? — все они одним миром мазаны.
Что «прогрессивных», что «реакционных», — всех их я тогда верно понимал как лживых услужливых холопов советского режима.
Из портфеля же — вынула и ту молодую фотокарточку с разреженным чубиком, с которой этот типографский оттиск. О, как уже непохожа, как далека от той.
Сказала:
— Всё стараюсь писать короче. Всё кажется, что стихи ещё длинны, даже восемь строчек длинно.
Замечательно! Вот это — вершина.
Уговаривал её все силы приложить к оформлению сборников и циклов.
Про «Ивана Денисовича»: надо, чтоб эту вещь прочли 200 миллионов. В ней «нет просто наблюдений, всё служит цели». (Сравнила с Хемингуэем: рыба два раза плюнула, но ничего из этого потом не выходит.) С каких лет вы пишете?
— Да смешно сказать, чуть не с 9 лет решил, что буду писателем.
— Так и должно быть. — (И ведь верно!) — У вас есть ещё рассказ?..
— У меня...
Тут я замялся. Лагерная выдержка. Что уже в «Новом мире», то да, два рассказа. А что есть роман готовый («Круг»), что задумал и начал систематический обзор всей лагерной системы («Архипелаг») — этого не сказал. (Потом Л.К. Чуковская будет упрекать меня за эту скрытность: «Уж Анне Андреевне можно было довериться, умела хранить тайны, как никто».)
— Будете переезжать в Москву?
— Да нет, не думаю. Не тянет в Москву.
— Вам предстоят жестокие испытания славой. Пастернак — не выдержал.
Я, уверенно: что выдержу, даже не понимаю, что тут выдерживать?
— Сорок четыре года? Это очень мало, какой вы молодой.
Очень тепло расстались. С Петровых так и не поговорили (а говорят — незаурядная).
Через месяц, 30 ноября, по приглашению А.А. снова был у неё, в этот раз на квартире Глен, редакторши Гослитиздата. (В Москве у А.А. не было угла, она гостила у одних, других, переезжая, чтоб не слишком отягощать собой — а себя всегда ощущая бездомной.)
А.А. хотела видеть меня и просто, и с особой целью: единственный послевоенный сборник её, «Стихотворения», издан в чёрном переплёте, а малая серия — в белом. Эту — она держит для избранных и теперь достала ещё. Надписала при мне: «А. Солженицыну в дни его славы». (Разумно предвидя, что будут всего лишь д н и.) — Штурм и натиск на вас — весь впереди, это только начало. Но и я — то трезво видел, как быстро натиск славы и любопытства оборвётся или, вернее, станет злобным — в этом нисколько не обманывался. Конечно, и я принёс ей журнальный оттиск «Денисовича». Не помню, как подписал, но, видимо, не ошибся, потому что сказала недовольно:
— А мне теперь подписывают без фамилии.
То есть по имени-отчеству? Очевидно, ценила «Ахматову». Никогда не спросил её: а почему она взяла татарский псевдоним? Передавала, что в «Современнике» молодые актёры завидуют своим старшим, которым я читал «гениальную пьесу». (Таков был раскат и моей славы, и лагерной темы — по советским масштабам «гениально» уже то, что это не из пальца высосано, а — кровью сердца. Да истосовался русский читатель, уж очень зажаждалось «гениального».)
— По Москве в деталях известен наш с вами разговор: что вы мне сказали, что я вам сказала.
— Ну, уж это не от меня! Я — просто никому не говорил.
Плутовато улыбаясь:
— Ну, возможно, от меня… (Вот так и рассказывай вам тайны! Нет, моя закалка лагерная не сдаст. О наших встречах и разговорах А.А. действительно широко рассказывала, а из тех, кто выслушал её — некоторые потом писали и свои пересказы в своих мемуарах, уже доплетая и вымысел, и искажения.)
Нынешняя комната была втрое меньше, чем мы встречались первый раз: стены как будто сступались на Ахматову, всё верней выражая зажатость её жизни. И — нездорова она была, одетая — но лежала, а я сидел близ дивана. Говорила, что лучше всего ей живётся в доме творчества в Комарове, так там тихо, не захочу ли я туда приехать? (Но я никак не спешил воспользоваться — да за годы ни разу и не воспользовался — этим писательским правом. Чужд я оставался всей этой среде и её обычаям.)
Тут Анна Андреевна сказала: «Я штатная пушкинистка» — (я понятия не имел!) — и кое-что ей удалось открыть, чем она гордится. (Я прочёл лишь через много лет, в Вермонте. Оказалось, что исследования или текстологические, или по личной судьбе, но — охватного объёма и значения.)
Записи этой встречи у меня, к сожалению, не подробны: записывал в крохотном блокноте, где-то в пути, в метро или в электричке. Говорили о музыке. Она очень любит Мусоргского, сошлись на Бетховене, Шуберте и Шопене. (Моцарт у меня не записан, не знаю отчего.)
Рассказывала о гибели Гумилёва, и как всё дело его было дуто (4–25 августа 1921).
Вдруг спросила:
— А знаете ли вы Булгакова? Как вы к нему относитесь?
Я оживился: ещё бы! Он — моя особая любовь, ещё от «Турбиных», до войны. А вот в «Александринке» видел и «Бег». Ощущаю с ним — духовное родство.
— А хотите познакомиться с его вдовой?
Я очень обрадовался.
Тут же, у дивана, телефон, набирает.
— Елена Сергеевна! У меня сидит сейчас самый большой. Самый главный и самый популярный в Москве. Догадались? Он хочет с вами познакомиться, передаю ему трубку.
Кажется, А.А. относилась к Е.С. несколько прохладно. Но я был безмерно рад. И это имело продолжение.
Анна Андреевна тут же сказала:
— Вы — сильнее Булгакова.
Хотела ли меня подбодрить? Постоянный ли счёт такой идёт между писателями? Но это не соответствовало моим чувствам к Булгакову: я не меряться хотел с ним, а продолжать — белогвардейскую линию.
14 февраля 1963 я снова посетил А.А. — на этот раз в квартире Ардовых, в Замоскворечье, и это была уже не комната, а настоящий тюремный бокс: между дверью и маленьким окошком стояла вдоль только кровать, занимая две трети ширины, А.А. сидела на кровати, а я — на единственном стуле для посетителя, так что колени упирались в кровать же.
Как А.А. жила в Москве гостем, и всё у чужих — так тем более наезжал и я, жить негде, приезжаю из Рязани на считанные дни и часы, всё делаю плотно, динамично, — и всё только дело. И в этом темпе я допустил непростительную ошибку. Не успевая осознать, насколько же для меня это касание к Ахматовой неповторимо, сколько традиции и прошлого я могу и должен перенять у неё, — я в этот раз вздумал проверить у А.А. суждение Твардовского о «Дорогеньке». То есть поэтическим достижением я и сам её не считал, но, может, всё-таки восполняется содержанием? Хотелось получить решающее мнение. И я попросил её разрешения почитать ей из поэмы. Слушала невозмутимо — а я 1-ю главу, потом 2-ю, кажется, и кусок из 3-й. Она не останавливала, но я ощутил: не то, неуместно, бессовестно так читать.
Сказала:
— Не надо такого линейного развития. В стихах должна быть тайна. Слишком лобово, что это — биография. Есть лишние слоги. Интересно (может, лишь потому, что это — вы), но растянуто. Впрочем, для меня теперь всё растянуто, что больше четырёх строчек. Проза у вас великолепно защищена, а это — незащищённое, не печатайте сейчас.
Мне стало неловко, что я столько времени её отнял.
Записаны слова её от той встречи, без сплошной связи:
— Письма от читателей? Больше получаю просьбы о деньгах. Вам ещё не присылают?
— Поэзия всё время наступает на прозу и отвоёвывает у неё кусочки… «Евгений Онегин», как шлагбаум, закрыл всем движение — Лермонтову, Баратынскому, Блоку с «Возмездием». Обойти этот шлагбаум сумел Некрасов. Лирика его плоха, но поэмы есть замечательные, — «Мороз Красный Нос». Это — удивительный поэт, засорённый эпохой, временем.
Очень для меня неожиданно было это суждение о Некрасове — я привык обходить его и презирать за компанейство с ревдемократами.
Ещё о себе рассказывала. В 1925 состоялось какое-то особое постановление, и Ахматову запретили печатать. Троцкисты Лелевич, Селивановский лили на неё потоки грязи. Но в 1939 Сталин спросил о ней — и сразу начали печатать.
Доберутся ли когда-нибудь наши перья до той распроклятейшей «красной свободы» 20-х и половины 30-х годов?..
И ещё летом 1963 я был в Ленинграде — и посетил (в этот раз с женой Н.А. и с большим букетом) А.А. на Широкой, где жила она у падчерицы.
Эта встреча у меня не записана, да и в памяти почему-то не осталась, кроме, единственно, моей грубости. Уже прочтя её «Реквием», а в груди нося весь план будущего «Архипелага», я сказал:
— По-моему, название «Реквием» не подходит к этой поэме. Реквием, по традиции, включает «Dies irae», Страшный Суд и сотрясение Вселенной; миллионные масштабы. Одинокое горе матери — это ещё не реквием.
Уверен, что я её обидел, и ведь несправедливо. (Другим говорила, что я не понимаю определения, что такое «реквием».)
В Париже она рассказывала Н. Струве о наших встречах, в том числе: «Читал мне поэму, я сказала — “пишите прозу, вы в ней неуязвимы”, — он воспринял хорошо», — всё так, но: «После этого не появлялся». То есть обиделся на критику? Вот уж — это не я.
Значит, и не запомнила нашу четвёртую встречу в Ленинграде. Может и лучше? Тогда не запомнила и что я о «Реквиеме» сказал?
Я не могу точно объяснить, почему у меня не возникло к А.А. устойчивого сердечного сродства, потребности чаще видеть её и духовно от неё питаться? — ведь я чрезвычайно люблю её поэзию. В том боевом напряжении, в котором я тогда находился, в той неразвёрнутости к свободному движению я не получил и двадцатой доли того, что мог бы получить от встреч с Ахматовой.
И с тех пор — мы уже не виделись с ней никогда, только в июне 1964 я послал телеграмму к её 75-летию. Позже от Л.К. Чуковской узнал отрывочное:
— А.А. оспаривала вероятность «Случая на станции Кречетовка» (Сталинград-Царицын?.. удивительно, что никто не верит, но было именно точно так, в этом же эпоха!).
— А.А. обиделась, что я не дал ей прочесть «главы о тюремном свидании» (вероятно — те несколько глав из «Круга», которые как «Отрывок» предлагал Твардовскому, он забраковал, и я больше не давал им движения, но слушок, очевидно, пошёл).
— Осуждала меня, что я отказался подписать письмо в защиту Бродского. (Я — и не помнил. Но действительно, меня к этому призывали Эткинды, а я отказался без малейшего колебания и угрысения: нося в себе «Архипелаг» и «Красное Колесо», считал я себя свободным от всяких «писем протеста». Одно дело, когда знакомого мне Жореса Медведева посадили в психушку — я и вкатил, а тут ленинградскому юноше предстоит небольшая ссылка? — да только черпнёт немного настоящей жизни.)
Л.К.Ч. очень корила меня, что я не приоткрыл Ахматовой «Архипелага» (в 1964–65 он писался уже на полном ходу): «А.А. всегда была настороже от стукачей, видя их иногда там, где их и не было. Замечала слежку. Держала “Реквием” незаписанным 24 года! Политическая осторожность была её манией». Но, боюсь, что и я был прав: если А.А. так открыто рассказывала даже о политических подробностях наших разговоров.
Скорбно: великому соотечественнику, современнице, такому большому понимающему сердцу — и не открыться, нельзя…
Так что, встретясь несколько раз, мы с А.А. в главном — как бы проминули друг друга.
Задонатить автору за честный труд
Приобретайте мои книги в электронной и бумажной версии!
Мои книги в электронном виде (в 4-5 раз дешевле бумажных версий).
Вы можете заказать у меня книгу с дарственной надписью — себе или в подарок.
Заказы принимаю на мой мейл cer6042@yandex.ru
«Последняя война Российской империи» (описание)
«Суворов — от победы к победе».
Мой телеграм-канал Истории от историка.