— Ты бы пуховик не снимала, смотреть неловко, — хмыкнул Дмитрий, одергивая лацканы графитового пиджака. — Думаешь, судья растрогается и отпишет тебе мою недвижимость? У меня адвокат за двести тысяч, Аня. А у тебя — пенсионерка с дерматиновой папкой.
Анна прижалась затылком к шершавой штукатурке коридора. Девятый месяц. Ребенок внутри тяжело перевернулся, упираясь пяткой под ребра. Она смотрела на идеальный пробор бывшего мужа и пыталась понять: как она могла три года считать этого расчетливого человека своей опорой. Дмитрий искренне верил в свою правоту. Он решал вопросы с прорабом, покупал мясо для шашлыков на новоселье, значит — стройка его. А то, что материалы оплачивались с её счетов — так это просто общий бюджет. Он же глава семьи.
Секретарь монотонно пригласил стороны внутрь. Пахло старой бумагой и хлоркой. На потертом столе уже высились три тома дела — месяцы банковских выписок, собранных по крупицам и переданных суду на предварительном слушании.
Представитель Дмитрия, высокий мужчина с холодным взглядом, выступал гладко.
— Уважаемый суд, мы изучили документы, приобщенные стороной ответчицы. Да, гражданка переводила средства застройщику. Но мой доверитель ежемесячно передавал супруге крупные суммы наличных, заработанных тяжелым физическим трудом. Она лишь совершала технические переводы.
Дмитрий вальяжно закинул ногу на ногу. Человек, рассказывающий о тяжелом труде, сидел в дизайнерской обуви, пока женщина, оплатившая каждый кирпич, с трудом переводила дух на жесткой скамье.
Антонина Васильевна, юрист Анны, поднялась без суеты.
— Ваша честь, слова о наличных ничем не подтверждены. На листе сорок восемь — ответ из налоговой инспекции. За весь период строительства официальный доход Дмитрия Сергеевича составил сумму, которой не хватит даже на септик. Расписок от супруги у него нет.
— Я шабашил! Без оформления! — вырвалось у Дмитрия. — Всю наличку ей отдавал!
Судья сдвинула брови к переносице.
— Истец, заявления о скрытых доходах суд в качестве аргумента не принимает. Документальные доказательства передачи средств имеются?
Дмитрий нервно защелкал авторучкой. Сухой пластиковый треск резал слух, отмеряя секунды до краха его стройной теории. Адвокат поморщился и отодвинул от себя блокнот. Профессионал такого уровня не терпел, когда клиенты врали ему при подготовке к процессу. Защищать пустоту невозможно.
— Более того, — голос Антонины Васильевны оставался ровным. — Первый взнос — это деньги от продажи унаследованной квартиры моей доверительницы. Выписки показывают движение средств день в день. Последующие платежи по кредиту списывались с ее зарплатного счета. Истец не вложил в объект ни рубля, лишь настоял на оформлении документов на свое имя, манипулируя доверием жены.
Судья собрала листы.
— Суд удаляется для принятия решения.
Ожидание тянулось вязко. Анна рассматривала сеть мелких трещин на потолке. Дмитрий мерил шагами скрипучий паркет, пытаясь заговорить с адвокатом, но тот лишь коротко кивал, укладывая планшет в портфель.
Судья вернулась. В помещении монотонно гудел только системный блок компьютера на столе секретаря.
— ...суд постановил: признать право общей долевой собственности. Учитывая подтвержденный факт вложения личных средств ответчицы, полученных в порядке наследования, определить долю ответчицы в размере двух третей. За истцом признать право на одну треть...
Пластиковая ручка выпала из пальцев Дмитрия. Удар. Щелчок об пол. Он стоял, опустив плечи. Выкупить у бывшей жены две трети загородной недвижимости он не сможет никогда. У него нет ни сбережений, ни белой зарплаты. Его идеальный план оставить жену ни с чем обернулся против него.
Они вышли в коридор. Адвокат сдержанно попрощался и ушел, не оглядываясь.
Дмитрий преградил Анне путь к лестнице. На скулах заходили желваки.
— Довольна? — процедил он. — Оттяпала кусок? Ну и ладно. Одна треть — моя. Я туда завтра же перевезу вещи. Посмотрим, как ты с младенцем завоешь, когда я буду там свои правила устанавливать. Сама сбежишь и долю отдашь!
Он ждал истерики. Ждал, что она начнет торговаться или плакать.
Анна посмотрела на него. Без злости. Без страха. Только с глубоким, исцеляющим равнодушием.
— Дима, я не собираюсь там жить, — спокойно произнесла она.
— А куда ты денешься? Продашь мне? У меня денег нет! А чужим людям я согласие не дам!
— Твое согласие по закону не требуется. Я отправлю тебе официальное уведомление о выкупе. Через месяц, когда ты его проигнорируешь, я выставлю свою долю на продажу.
— Кому нужны эти метры без всего участка?! — усмехнулся он, но в голосе пробилась паника.
— Инвесторам, которым плевать на твои правила. Людям, покупающим доли под прописку.
Дмитрий моргнул. До него медленно доходило: он будет делить свой идеальный особняк с абсолютно чужими людьми. Он строил иллюзию собственной значимости на чужие деньги, а теперь станет гостем в коммунальном доме.
— Ты... это же наш дом. Я там плитку в ванной сам выбирал...
— Ты выбирал, а я оплачивала на кассе. Разница огромная. — Анна поправила ремешок сумки. — Забирай свою плитку. Мне чужого не надо. Но и своего я больше не отдам.
Она отвернулась и начала спускаться по ступеням. За огромными окнами здания спешили по своим делам люди, светило солнце, гудели машины. Анна шла ровно, не держась за перила.
Дом — это не фундамент и не выписка из государственного реестра. Дом — это место, где никто не выставит тебе счет за доверие.
Малыш под сердцем мягко толкнулся и замер. Анна улыбнулась, толкнула тяжелую стеклянную дверь и вышла на оживленную улицу. Завтра они пойдут смотреть светлую двухкомнатную квартиру неподалеку от парка. Свою собственную.