Месяц без вестей стал самым страшным в жизни Елены.
Федя обычно писал раз в неделю, хоть пару слов. Коротко, сухо, но это было. "Жив, здоров. Работаем". "Целую. Скучаю". "Всё хорошо". Эти скупые строчки были глотком воздуха, ниточкой, связывающей с сыном.
А потом ниточка оборвалась.
Первая неделя прошла в тревоге, но Елена успокаивала себя: может, связи нет, может, учения, может, запрет на сообщения. Вторая неделя — она уже не находила себе места, звонила Веронике каждый день, но та тоже ничего не знала. Третья неделя — они обе молчали в трубку, потому что говорить было нечего.
— Коль, — сказала Елена на исходе третьей недели. — Я больше не могу. Я с ума сойду.
— Я знаю, Лена, — ответил Николай. — Но мы должны держаться. Ради него.
— А если его нет? Если он... — она не могла произнести это слово.
— Не смей, — твёрдо сказал он. — Не смей даже думать. Он жив. Я чувствую.
Елена хотела верить. Цеплялась за эту веру, как за соломинку.
***
На четвёртой неделе позвонила Вероника. Голос у неё был странный — не плачущий, не истеричный, а какой-то чужой, будто не её.
— Мама, — сказала она. — Мне звонили из части. Федя ранен.
Елена села на табуретку, потому что ноги подкосились.
— Как ранен? Куда? Сильно?
— Катапультировался. Самолёт подбили. Контузия, перелом, осколки. Состояние тяжёлое, но стабильное. Его в Ростов везут, в военный госпиталь. Мама, я выезжаю. Вы со мной?
— Я с тобой, — ответила Елена, не раздумывая ни секунды. — Собирайся, я уже еду.
Она бросила трубку и заметалась по дому. Николай поймал её за руки:
— Лена, остановись. Что случилось?
— Федя ранен. В Ростове, в госпитале. Катапультировался, самолёт сбили. Я еду.
— Я с тобой.
— Нет, Коль, ты здесь нужен. Насте поможешь, по хозяйству. А я поеду.
Он обнял её, прижал к себе.
— Держись, Лена. Он сильный. Выкарабкается.
— Выкарабкается, — повторила она. — Обязательно.
***
Дорога была долгой. Сначала на попутке до города, потом поезд до Ростова. Елена и Вероника сидели в купе, молчали, каждая думала о своём. Иногда Вероника засыпала, положив голову на плечо свекрови, и Елена смотрела на неё и думала: какая же она молодая, какая хрупкая. И как же ей тяжело.
В Ростов приехали утром. Госпиталь встретил их запахом лекарств, белыми стенами, тишиной. В справочной долго искали по спискам, потом сказали:
— Майор Соколов Фёдор Викторович, реанимация, третий этаж. Только сначала к лечащему врачу.
Врач оказался полковник, пожилой, с усталыми глазами и седыми висками. Говорил коротко, по-военному.
— Мать? Жена? — спросил он, глядя на них.
— Мать, — сказала Елена. — Это жена.
— Садитесь. Слушайте сюда. Ваш сын — настоящий герой! Был на задании, его борт подбили. Он не катапультировался сразу — тянул, чтобы увести самолёт от населённого пункта. Под ним было село. Понимаете? Он мог спастись, но решил иначе. Увёл машину в сторону, катапультировался в последний момент, на минимальной высоте. Потому и травмы тяжёлые — позвоночник, нога, контузия.
Вероника заплакала. Елена сидела, смотрела на врача и не верила.
— Он спас людей? В том селе?
— Спас, — кивнул полковник. — Если бы он катапультировался сразу, самолёт рухнул бы на дома. Десятки жертв. А он — принял своё решение. Дотянул. Село цело. А сам... Ну, сами понимаете. Такое не каждому дано.
— А сейчас он как? — спросила Елена, боясь услышать ответ.
— Операцию сделали, осколки достали, ногу собрали. Позвоночник цел, слава Богу, но перелом серьёзный. Контузия тяжёлая. Восстанавливаться долго будет, полгода, может, год. Летать... — врач помолчал. — Летать он, скорее всего, больше не сможет. Но жить будет. Ходить будет. Это главное.
— Можно к нему?
— Можно, — кивнул врач. — Только недолго. Он в реанимации, но в сознание приходит. Пойдёмте.
***
Палата была маленькая, белая, с одним окном. Федя лежал на койке, весь перевязанный, бледный, с капельницей в руке. Лицо в ссадинах, под глазами синева, но когда он увидел их — улыбнулся. Той мальчишеской улыбкой, от которой у Елены сердце разрывалось.
— Мама, — прошептал он. — Вероника... Приехали.
Елена подбежала, упала на колени перед койкой, взяла его руку в свои.
— Сынок... сыночек... — шептала она сквозь слёзы. — Живой...
— Живой, мам. Обещал же.
Вероника стояла рядом, плакала, гладила его по голове, целовала в лоб, в щёки.
— Дурак ты, — шептала она. — Зачем тянул? Зачем рисковал?
— Село там было, — ответил он тихо. — Дома, люди. Я не мог. Понимаешь? Не мог.
— А мы? — всхлипнула Вероника. — А дети? Ты о нас подумал?
— Думал, — он сжал её руку. — Потому и тянул. Чтобы вы могли жить спокойно. Чтобы ничьи матери не плакали.
В палату заглянул врач, кивнул:
— Пять минут. Ему отдыхать надо.
Они сидели рядом, держали его за руки, и не могли наговориться.
— Мам, ты не представляешь, что там было, — сказал Федя. — Небо горело. Земля горела. Но когда я увидел внизу дома... представил, что там дети, женщины... И страх ушёл. Только дело осталось.
— Я горжусь тобой, сынок, — сказала Елена. — Очень горжусь.
Пять минут пролетели мгновенно. Их попросили выйти, Феде нужен был покой.
***
Две недели они жили в Ростове, снимали комнату рядом с госпиталем. Каждый день приходили к Феде, сидели с ним, разговаривали, кормили домашней едой, которую Елена готовила в комнатке с электроплиткой.
Федя поправлялся медленно. Травма была тяжелая, переломы, контузия давала о себе знать головными болями и шумом в ушах. Но он улыбался, шутил, расспрашивал о детях, о селе, о Николае.
— Мам, а как там Настя? Работает?
— Работает, сынок. В ФАПе с папой Колей. Серёжа на стройке.
— А Мария? Близнецы?
— Растут. Шумят. Скучают по дяде Феде.
Когда Федю выписали, они поехали домой все вместе. В поезде Елена смотрела на сына, на его бледное лицо, на перебинтованные ноги, и думала о том, как же хрупка жизнь. И как же она благодарна Богу, что сын остался жив.
***
Дома их ждали. Настя, Николай, Серёжа — все высыпали на крыльцо, когда машина подъехала к дому. Арина и Ваня бросились к отцу, повисли на нём.
— Папа! Папка! Ты вернулся!
Федя обнимал их, целовал, гладил по головам, и глаза его были мокрыми.
— Вернулся, родные. Вернулся.
Вечером сидели за большим столом. Елена наготовила всего, что Федя любил. Николай налил мужчинам по чуть-чуть — за встречу.
— Ну что, сынок, — сказал он, поднимая рюмку. — С возвращением. Мы тебя ждали.
— Спасибо, пап, — ответил Федя. — Я знал, что ждёте. Это и держало.
Они чокнулись, выпили, и Елена смотрела на них и понимала, что Федя будет долго восстанавливаться. Может, полгода, может, год. Но он дома. С ними. А остальное — дело времени.
***
После выписки из госпиталя Федю отправили в санаторий — восстанавливаться после тяжёлого ранения.
Вероника осталась с детьми в городе, навещала мужа по выходным, возила домашнюю еду, чистые вещи. Федя звонил каждый вечер, голос его становился всё бодрее, но Елена слышала — усталость никуда не делась. Болела спина, переломы долго срастались, шум в ушах, и головные боли — всё это оставалось с ним, напоминало о пережитом.
— Мам, я в порядке, — говорил он. — Врачи говорят, что долго еще боли будут. Зато живой. А это главное.
Она соглашалась. Главное — живой.
***
Федя занимался с реабилитологами, плавал в бассейне, делал специальную гимнастику. Контузия постепенно отпускала, головные боли становились реже, ноги крепли. Врачи говорили: процесс идёт хорошо, но спешить нельзя.
В конце августа он позвонил и сказал:
— Мам, меня выписывают. Мы едем к вам, все вместе.
— Надолго? — спросила Елена, чувствуя, как сердце забилось быстрее.
— Пока не знаю. Врачи сказали: деревня, свежий воздух, покой — лучшее лекарство. Так что будем у вас жить, пока не встану на ноги окончательно.
— Приезжайте, — выдохнула Елена. — Заждались уже.
***
Через два дня приехали Федя с семьёй.
Машина подкатила к крыльцу, и из неё вышли Арина и Ваня. За ними вышла Вероника — уставшая, но улыбающаяся. Обняла свекровь:
— Мама, спасибо, что пускаете. Мы постараемся не доставлять хлопот.
— Какие хлопоты, дочка? — удивилась Елена. — Это ваш дом.
И наконец из машины выбрался Федя.
Он шёл медленно, опираясь на трость, но шёл сам. Улыбался, хотя видно было, что каждый шаг даётся с трудом. Елена рванула к нему, обняла, прижалась.
— Сынок... сыночек...
— Мам, я дома, — сказал он. — Наконец-то дома.
Она отстранилась, посмотрела на него. Лицо бледное, осунувшееся, под глазами тени. Но глаза — живые, светлые, родные.
Первые дни Федя почти не выходил из дома.
Сидел на крыльце, смотрел на сад, дышал. Иногда брал трость и медленно, с трудом обходил двор.
Вероника хлопотала по хозяйству, помогала Елене. Николай возился в огороде, но часто останавливался, смотрел на Федю, и в глазах его была такая боль, что Елена отворачивалась, чтобы не видеть.
— Коль, ты чего? — спросила она однажды.
— Думаю, — ответил он. — Он же совсем молодой. А уже столько пережил. И ещё восстанавливаться сколько.
— Восстановится, — твёрдо сказала Елена. — Мы все поможем.
— Поможем, — согласился он. — Конечно, поможем.
***
Через месяц Федя уже ходил без трости.
Медленно, осторожно, но сам. Врачи в районной поликлинике, куда он ездил на контроль, говорили: процесс идёт хорошо, ещё пара месяцев — и можно будет думать о возвращении к нормальной жизни.
Как-то вечером Федя сидел с Николаем на крыльце, пил чай, молчал.
— О чём думаешь? — спросил Николай.
— О будущем, — ответил Федя. — Что дальше? К службе, наверное, не вернусь. А что делать?
— А ты не спеши, — сказал Николай. — Сначала выздоравливай. А там видно будет. Может, в селе останешься? Дело найдётся.
— В селе? — удивился Федя.
— А что? Воздух, природа, семья рядом. Вам тут хорошо будет.
Федя задумался. Потом улыбнулся:
— Может, и правда. Поживём — увидим.
***
В доме Соколовых было тесно, шумно и счастливо. Вечерами все собирались на кухне. Пили чай, говорили о жизни, вспоминали прошлое. Федя сначала молчал, слушал, но потом сам начал рассказывать.
— Там по-другому всё, — говорил он негромко. — Не так, как по телевизору показывают. Страшно — это да. Но и люди там другие. Свои становятся роднее родных.
— А как ты... ну, когда самолёт подбили? — спросила Настя.
Федя помолчал, потом ответил:
— Шли на задание, всё штатно. И вдруг — ракета. Датчики заорали, машина загорелась. Я сразу понял: не дотянем. А внизу — село. Дома, люди... — он сглотнул. — Я не думал. Просто потянул штурвал на себя, развернул машину в сторону поля. Командир экипажа кричит: "Катапультируйся!" А я тянул, пока мог. Пока не понял, что от села отвёл. Потом уже катапультировался. На минимальной высоте. Купол не успел полностью раскрыться...
— Герой ты наш, — сказала Вероника, гладя его по руке.
— Не герой, — покачал головой Федя. — Просто делал, что должен. На моём месте любой бы так поступил.
Николай слушал молча, потом спросил:
— А что там сейчас? Как вообще?
Федя вздохнул, посмотрел в окно, на тёмное небо.
— Тяжело. Очень тяжело. Ребята воюют, гибнут. В небе сейчас ад. Но наши держатся. Я, когда вернусь...
— Когда вернёшься? — перебила Елена. — Ты же только приехал!
— Мам, — Федя посмотрел на неё. — Я лётчик, офицер. Мои ребята там. Если меня комиссуют — значит, судьба. Но если скажут, что могу вернуться... я пойду.
— Куда пойдёшь? — голос Елены дрогнул. — Ты еле ходишь! Позвоночник, нога...
— Нога в порядке, — твёрдо сказал Федя. — Позвоночник цел. Восстановлюсь — и в строй. Может, не за штурвал, но на земле тоже нужны люди с опытом.
— Понимаем, — сказал Николай. — Но ты не торопись. Сначала выздоравливай. А там видно будет.
— Будет видно, — согласился Федя. — Но я готов ко всему.
***
В конце октября пришла повестка.
Феде предписывалось явиться в военкомат для прохождения военно-врачебной комиссии. Решалась его дальнейшая судьба.
Елена держалась, но руки дрожали. Вероника ходила сама не своя.
— Мам, не надо так переживать, — сказал Федя накануне отъезда. — Может, комиссуют. Тогда я насовсем дома.
— А может, и не комиссуют, — тихо ответила она.
— Значит, так надо. Я командир. Без меня там тяжело.
— А без тебя здесь ещё тяжелее, — выдохнула она.
Он обнял её, прижал к себе.
— Я вернусь, мам. Обещаю. Я уже один раз вернулся, вернусь и второй.
— Обещаешь?
— Обещаю.
***
На комиссию Федя уехал один. Вероника хотела с ним, но он сказал: "Сиди с мамой. Я быстро".
День тянулся бесконечно. Елена не находила себе места, ходила по дому кругами, бралась за одно дело, бросала, бралась за другое. Николай сидел на крыльце, курил, смотрел на дорогу.
К вечеру Федя вернулся.
Они увидели его ещё издалека — шёл пешком от остановки, усталый, но с улыбкой.
— Ну что? — выдохнула Елена, выбегая навстречу.
— Домой, — сказал он. — Комиссовали. По состоянию здоровья. Травмы несовместимые с лётной службой.
Елена разрыдалась. Вероника повисла у него на шее.
Вечером был пир. Елена напекла пирогов, Николай достал домашнее вино, Настя с Серёжей пришли, Мария по видеосвязи кричала поздравления.
— За тебя, Федя! — поднял тост Николай. — За то, что дома. За то, что живой.
— За всех нас! — ответил Федя. — За то, что мы вместе.
Они чокнулись, выпили, и Елена смотрела на них и думала: вот оно, счастье. Когда все живы, все рядом, когда можно не бояться, что завтра придёт похоронка.
Война осталась где-то далеко. А здесь был дом. И любовь. И надежда. Настоящая, тихая, вечная.
Это 17 глава романа "Не чужие люди"
Как купить и прочитать все мои книги смотрите здесь