Сколько себя помню, всегда хотелось летать. Летать, как птица, быстро и высоко. Особенно в моменты умственного и физического напряжения. Оторваться не от Земли, а от липкой и противной зависимости, улететь от безвыходности, противной только потому, что она отнимала свободу. Проходило время, проблемы растворялись, а летать хотелось. Жаждал свободы, а она отождествлялась с полетом. И небо потом – пришло. В синеве и грохоте самолета, в шуршании раскрывающегося парашюта…
Иду в разведку!
Осень. Плаксивое небо. Мама, сестры. За спиной вещевой мешок, сшитый мамой. Звучит команда: «Допризывникам строиться». Это меня призывают в армию. Мама говорит – забирают.
Перелет. И вот город Дрезден. Нас, в форме, с вещмешками, ведут по улицам, а мы пытаемся рассмотреть Германию. Страну, о которой знали по фильмам, рассказам фронтовиков. В каждом пожилом немце нам виделся враг. И гордость распирала юношеское сердце: никогда, никогда ко мне домой больше не придет война, потому что мы – здесь.
– Кто занимался спортом? – спросил чернявый капитан с танковыми эмблемами на петлицах.
– Я.
– Кто я?
– Рядовой Матвеев.
– Вид спорта?
– Вольная борьба.
– И разряд есть?
– Да! Кандидат в мастера спорта.
– В разведке хочешь служить?
– В разведке? Да!
Воображение нарисовало лес, людей в маскхалате. И… пленного немца, которого я видел в фильме «Взять живым». Вообще все новое мне рисовалось в виде фрагментов военных фильмов, которые я любил. Тогда вся советская молодежь росла на фильмах о Великой Отечественной.
– Я капитан Радченко Александр Петрович. Разведывательная рота танкового полка. Стой и жди меня. Если будут дергать, скажи, что разведчики тебя уже отобрали.
Все происходящее напоминало базар. Подходили покупатели, осматривали товар, если подходил, забирали.
Так начиналась служба в разведке.
Я и представить себе тогда не мог, что это станет делом всей моей жизни.
Подвиг разведчиков
– Младший сержант Матвеев, вы зачислены на первый курс Алма-Атинского высшего командного училища, – это сообщил генерал-майор Песков, председатель выездной приемной комиссии в Дрездене.
Накануне меня вызвали на мандатную комиссию.
– Вы писали рапорт в Киевское училище?
– Да. Я хочу учиться на разведывательном факультете.
– К сожалению, Киев мест не дает. Есть Баку, Омск и новое училище в Алма-Ате. Что выбираете?
Стою и думаю. Все названные места так далеко от дома.
– Рекомендую Алма-Ату, – подсказал генерал Песков. – Училище новое, с усиленной горной и разведывательной подготовкой. Вы ведь хотите продолжать службу в разведке?
– Так точно. Я выбираю Алма-Ату.
Я вернулся в полк, где все уже стало родным. Документы и предписание прибыть в распоряжение начальника Алма-Атинского училища я передал в штаб полка. Начальник штаба майор Веритько почитал их, крепко пожал руку и сказал, что я – молодец. Через два дня мне предстояло прибыть на сборный пункт в Дрезден для отправки в Советский Союз.
Выйдя из штаба, я медленно двигался в роту. Штаб полка размещался в старинном немецком здании. Во время войны здесь находилась жандармская управа. Здание было шестигранным, верхушку этого архитектурного сооружения венчал четырехгранный шпиль с флюгером. В одну из граней был вмонтирован барельеф, круглый, окрашенный в серый цвет, и если присмотреться, явно просматривалось лицо бесноватого фюрера. Сколько было попыток изничтожить проклятое изваяние, но ничего не получалось. Весной, перед Днем Победы, ждали приезда министра обороны в расположение полка. Командир дивизии генерал Огулько решил раз и навсегда решить проблему с барельефом. По его приказу в ремонтно-восстановительном батальоне изготовили похожий барельеф, но только с изображением Ленина. На кране подняли его на уровень старого и прикрепили. Получилось довольно прилично. Правда, сам шпиль стал немного толще, но зато нацистский облик пропал. Генерал обошел по кругу штаб, было видно, что ему понравилось, как лег барельеф.
…Раннее майское утро. Солнце только-только начало разрывать темные облака ночи, как на плацу полка прозвучало:
– Дежурный! Дежурный!
– Товарищ генерал! Во время моего дежурства...
Генерал, нервно махнув рукой, прервал доклад:
– Ленин где?
Лицо дежурного вытянулось, по нему пробежала нервная дрожь:
– В Мавзолее, товарищ генерал!
– Этот Ленин где? ‒ рука генерала указывала на башню.
Ночью, не выдержав собственной тяжести, барельеф Ленина соскользнул вниз и разбился вдребезги. Бесноватый фюрер, изрядно раздолбанный зубилом и закрашенный серой краской, c вызовом посматривал со своего барельефа на генерала. Что делать? Через два часа министр будет на территории части.
– Товарищ генерал, у ремонтников есть еще один барельеф, он немножко с дефектом, – вмешался начальник штаба полка.
– Когда крепить? Нет времени!
– Я вызываю разведывательную роту. Она поднимет барельеф и подержит, пока министр будет в полку.
Разведывательная рота прибыла к штабу полка. Машина с барельефом уже стояла у подъезда. К барельефу приторочили саперные леера, которыми на учениях обозначали проходы в минных полях. У основания шпиля было помещение, где, прижавшись друг к другу, могли стоять четыре человека. Разведчики поднялись на технический этаж, и подъем барельефа начался. Он, покачиваясь, медленно пошел вверх и занял свое место.
– Ребята, держите! Если удержите, дам четыре отпуска на роту.
Министр пробыл в городке два часа. Два часа барельеф Ленина дрожал, двигался вверх-вниз... После прощания с министром генерал подошел к штабу:
– Эй, разведчики! Отпускай!
Барельеф с грохотом устремился вниз, куски гипса разлетелись в разные стороны. Усталые разведчики выстроились перед штабом.
– Спасибо за службу!
– Служим Советскому Союзу!
Пески Моюнкум
В парадной форме с черными погонами я чувствовал себя не в своей тарелке – вокруг носились курсанты с красными погонами. Я и мои товарищи только что прибыли с аэродрома в расположение училища. Дежурный по училищу с красными от жары и бессонницы глазами смотрел на нас, как будто мы появились из ада.
– Батальон находится в лагерях. Это пески Моюнкум. Сорок километров от города.
Вот тогда я и услышал первый раз это название. Мелодичное такое, звенящее.
Нас переодели и в тот же вечер отправили в лагерь – палаточный городок. Вокруг серо-желтые барханы. Земля красновато-зеленая. Температура воздуха тридцать пять градусов. Нас представили сухощавому высокому полковнику, командиру четвертого курсантского батальона. Долго он не говорил:
– Вы уже солдаты. Теперь еще и курсанты. Помогите абитуриентам стать солдатами, а потом и курсантами. По ротам вас распределят завтра.
Засыпая, Анатолий думал о будущем. Все, что произошло в течении последних дней, перелет самолетом, переезд в лагерь, перешивка погон ‒ в его понимании означало начало нового жизненного пути, который приведет его к званию офицера и предопределит дальнейшую жизнь на многие годы.
– Рота ‒ подъем! – крикнул дежурный по сборам.
Утро, солнечное, светлое, воспринималось как начало новой жизни. Я стал курсантом, будущим офицером. Будни лагерной жизни прерывались выходными днями, когда нас вывозили на реку Каскелен, где мы нежились в воде, отдыхали от зноя и повседневных лагерных забот.
Я обратил внимание, что по пути нашего следования стоит дорожный знак населенного пункта с надписью Прохоровка. Вдали виднелись какие-то здания, но, как я ни присматривался, людей не увидел. Что это? Аул или село? Я приставал с расспросами к ребятам из Алма-Аты. Те в ответ: «Ничего не знаем. Нет такого села». Как нет, если есть!
В один из дней, проводя занятия по тактической подготовке, я со своим отделением попытался пройтись по этому загадочному селу. Выгоревшая на солнце земля, полуразрушенные дома, выбеленные надписи в наименовании улицы напоминали картину ядерной бомбардировки. Как из-под земли появился призрак. Человек в форме, но без погон, в руках автомат, но без приклада, сам загорелый и высокий:
– Куда? Назад! Запретная зона!
И впервые в своей жизни я услышал: «Это учебный центр специального назначения ГРУ!» Сама аббревиатура ГРУ завораживала, напоминала о какой-то тайне и определяла отношение – строгое и уважительное.
Август со своей нестерпимой жарой, пылью и горечью полыни заканчивался, и лагерь готовился к переезду в Алма-Ату. Сформированные курсантские роты и взводы уже были управляемые и даже где-то подтянуты в строевом отношении.
Облеченный долгом воина
Плац училища гудел. По нему, как лошади на манеже, топали курсантские взводы. Это подготовка к принятию присяги. Молодые люди сдали вступительные экзамены, надели погоны, и вот они готовы принять военную присягу и посвятить свою жизнь служению народу, Отчизне. Во всякой военной организации ведущая роль, безусловно, принадлежит офицерам. Воинская дисциплина, военная форма и особая роль организаторов накладывают на них прямо-таки мистическую обязанность – подчинять своей воле воинский коллектив и вести его за собой, быть ответственным за победы и поражения.
Линия взводных колонн. Впереди офицеры в парадной форме. На трибуне начальник училища, а за трибуной мамы и папы, дедушки и бабушки и, как нам казалось, вся страна, которая нас любит и надеется на нас.
«Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, принимаю присягу и торжественно клянусь...»
С каждым словом, с каждым выходом из строя молодых парней армия пополнялась не просто курсантами, она увеличивала свою военную мощь в деле защиты Родины. Абитуриенты превратились в курсантов, будущих офицеров.
Я в новенькой форме с погонами курсанта, на которых красовались лычки сержанта, готовился к увольнению. Ко мне никто не приехал. Мама заболела и не смогла решиться на перелет из Киева в Алма-Ату.
– Ты куда пойдешь? – поинтересовался Алексей, с которым мы подружились в лагере.
– Еще не знаю, погуляю по городу. Я ведь его еще не видел.
– И я с тобой!
Есть в Алма-Ате место, где гулять не перегулять. Туда мы и пошли. Это парк Двадцати восьми героев-панфиловцев. В грозном 41-м отсюда уходила дивизия под руководством генерала Панфилова защищать Москву. Зеленые посадки, цветы и мемориал. Медленно течет время, неторопливо двигаются люди, влюбленные сидят на лавочках, цветы источают аромат – в парке ощущение умиротворенности и покоя.
Запах войны
– Ты боец Советской Армии, наследник победы, – сказал один из наших преподавателей полковник Старостин. Ветеран войны.
Как-то в минуты откровения он рассказал о буднях войны: «Война в моей памяти – это тяжелый физический труд, напряжение, усталость. Постоянный голод и желание спать. Злость закипала, когда начинался бой».
В ходе занятий решали теоретические огневые задачи. Необходимо было по исходным данным рассчитать количество боеприпасов, вид оружия, точку прицеливания и нарисовать схему стрельбы. Мишень рисовали в пятнистых, маскировочных тонах. Трассу пули проводили до точки поражения. Сдавая задачу на проверку, по совету бывалых старшекурсников говорили: «Товарищ полковник, вот как я поразил фашистского гада!» Полковник вспыхивал, в его глазах загорался огонек, и он жестко говорил: «Смерть гадам, слава Советской Армии!» Оценки, правда, были разными, положительными и отрицательными, но уверенность в силе и мощи нашего оружия в наших душах росла день ото дня.
Декабрь 1979 года ворвался в курсантскую юность началом ввода войск в Афганистан. Диктор телевидения как-то скромно, обыденно говорил: «По просьбе афганского правительства и соответственно принятых договоренностей правительство СССР вводит ограниченный контингент войск...»
Курсанты, а мы уже были на третьем курсе, осознавали, что это война. Им казалось, что вот сейчас прозвучит знакомое по старым фильмам: «От Советского Информбюро...» На их долю выпадает кусочек войны, о которой они слышали, видели ее в кино и к которой готовились. Окружающий мир приобретал точку отсчета: «Это было до Афгана...»
Продолжение здесь
Project: Moloko Author: Матвийчук Анатолий