Первые несколько секунд я просто смотрела в окно и ничего не понимала.
Человек у калитки выглядел необычно. Он не стоял так, как обычно стоят, когда звонят в звонок или ждут, пока откроют. И не так, как останавливаются перед чужим забором случайно. Он будто достиг этой точки и не знал, что делать дальше. Сгорбившись, с опущенными руками, он смотрел на калитку, а не на дом. Его взгляд был устремлен на эту калитку, словно она должна была что-то прояснить, но не могла...
Молодой человек лет двадцати пяти, может, чуть старше. Тонкая куртка явно не подходила для декабрьского мороза, в ней можно было продержаться на улице не больше получаса. Шапки на нём не было, тёмные волосы припорошило снегом. Он стоял неподвижно.
Маруся на подоконнике подобрала лапы под себя, села "буханочкой" и смотрела на него с тем выражением, которое я за эти сутки научилась считывать как: интересно, но не опасно. Разница между этим взглядом и тем, каким она смотрела на тёмный угол спальни, была кардинальной.
Я поставила кружку.
— Ты думаешь, мне нужно выйти? — спросила я у кошки.
Маруся моргнула.
— Аргумент принят, — сказала я и пошла за валенками, которые сушились у всё ещё подтекающей батареи.
На улице было минус двенадцать градусов. Снег скрипел именно так, как скрипит при такой температуре, а дыхание вылетало облаками и мгновенно замерзало. Я быстро накинула пальто прямо на домашний свитер, сунула ноги в валенки и вышла из дома.
Он не заметил, как открылась дверь и как я шла по заснеженной дорожке. Просто стоял, уставившись на калитку. Только когда я остановилась прямо перед ним, он вздрогнул и поднял глаза.
Его глаза были светлыми — серыми или голубыми, в утреннем декабрьском свете трудно разобрать. В них читалось выражение, которое я не сразу уловила. Это был не страх, не агрессия, не мольба о помощи. Что-то глубже. Человек, не понимающий, где он, и осознающий свою растерянность.
— Доброе утро, — сказала я.
Он смотрел на меня несколько секунд, потом произнёс:
— Это ваш дом?
— Мой, — подтвердила я.
— Понятно, — он кивнул, будто в этом был какой-то особый смысл. — Вы не знаете, что это за улица?
Я назвала улицу.
Он снова кивнул — медленно, словно запоминал. Потом спросил:
— А город?
Я назвала город.
Пауза.
— Спасибо, — сказал он.
— Пожалуйста, — я смотрела на его куртку, снег в волосах и синеватые от холода пальцы, которые он не прятал в карманы. — Давно здесь стоите?
— Не знаю, — ответил он просто, без извинений. — Не помню.
Не помню. Хммм...
Я стояла у калитки в восемь утра, после ночи, когда мы изгнали из дома существо, обитавшее здесь с девятьсот девятого года. Незнакомец говорил, что не помнит, сколько он простоял на морозе. При этом у него был трезвый взгляд, четкая речь и никаких признаков опьянения.
Маруся наблюдала за нами из окна.
— Как вас зовут? — спросила я.
Он посмотрел на меня. Потом на калитку. Потом снова на меня.
— Иван, — сказал он наконец. — Кажется...
— Кажется?
— Я помню, что меня зовут Иван. Это я помню. — Он немного помолчал. — Больше особенно ничего...
Тут я ощутила знакомое чувство. То самое, что бывает, когда история, казавшаяся завершенной, вдруг поворачивается и открывает новую главу.
— Иван, — сказала я. — Вы замёрзли.
— Наверное.
— Зайдите в дом. Я поставлю чайник.
Он взглянул на меня с тем же спокойным, немного рассеянным выражением, какое бывает у человека, которому безразлично, куда идти, потому что он сам не помнит, откуда пришёл.
— Ладно, — произнёс он.
Маруся встретила нас в прихожей. Она сидела посреди коридора и смотрела на Ивана таким взглядом, какого я у неё раньше не видела. Не настороженность и не враждебность. Что-то среднее между изучением и узнаванием. Так смотрят на человека, которого видели раньше в другом месте и пытаются вспомнить, где именно.
Иван посмотрел на неё и остановился.
— Кошка, — сказал он.
— Маруся, — уточнила я.
— Маруся. — Он произнёс это имя медленно, как будто проверял его на вес. — Хорошее имя.
Маруся встала, подошла к нему и понюхала ботинок. Потом отошла и уселась у стены. Её хвост двигался — не тревожно, но задумчиво.
Я сняла пальто, повесила его, указала Ивану на вешалку. Он снял куртку — и я увидела, что рубашка под ней тонкая, летняя почти, и на левой руке у него был длинный порез — старый, уже затянувшийся, но отчётливый.
— Это откуда? — спросила я, кивнув.
Он посмотрел на рукав.
— Не знаю, — равнодушно ответил он.
На кухне я поставила чайник, достала хлеб и масло. Потом вспомнила про варенье и сыр и добавила их к столу. Иван сел за стол, где несколько часов назад лежали свечи и монета с моей кровью. Он смотрел на меня с тем же спокойным и немного рассеянным взглядом, пока я ходила по кухне.
Маруся вошла за нами и устроилась на своём подоконнике. Наблюдала.
— Значит, вы не помните, как оказались у моей калитки, — сказала я, ставя перед ним кружку.
— Нет.
— Не помните, откуда шли.
— Нет.
— Документы есть?
Он быстро проверил карманы, словно привык к этому и точно знал, что найдет. Вытащил мятую бумажку и протянул мне.
Это был чек из супермаркета, двухнедельной давности. Магазин находился в нашем городе, но на улице в противоположном конце от моего района.
— Это всё?
— Всё.
Я положила чек на стол и взглянула на него. Он медленно ел бутерброд с маслом, не спеша, и смотрел в окно. За стеклом падал снег, а за окном раскинулся обычный декабрьский двор.
— Иван, — сказала я. — У вас есть телефон?
— Нет, — сказал он. — Точнее, не знаю. Не нашёл.
— Голова болит?
— Нет.
— Что-нибудь болит?
Он подумал.
— Ноги, — сказал он. — Как будто долго шёл.
Я взглянула на его обувь — обычные ботинки, не сапоги. Совсем не то, что нужно для декабрьского снега. Подошва внутри оказалась влажной.
— Долго шли, — согласилась я. — Это очевидно.
Маруся на подоконнике лениво потянулась и зевнула, словно говоря: Я-то давно всё поняла, а вам ещё нужно время.
— Надо вызвать полицию, — произнесла я скорее машинально, всё ещё пытаясь осмыслить происходящее. — Или скорую помощь.
— Наверное, стоит, — спокойно согласился Иван. — Если вы так считаете.
— А вы как себя чувствуете?
Он взглянул на меня. Впервые за все утро нашего разговора он посмотрел на меня по-настоящему, а не сквозь.
— Мне не страшно, — сказал он. — Это странно, да? Когда не помнишь ничего, должно быть страшно. Но мне не страшно.
— Почему?
— Не знаю. — Он опустил взгляд на кружку с чаем. — Просто пришёл к этому дому и почувствовал, что здесь... правильно. Что ли. Как будто там, где я был до этого — неправильно. А здесь правильно. Это вообще звучит нормально?
— Для меня — да, — сказала я. — После последних суток — особенно.
Он не уточнил, что произошло за последние сутки. Просто кивнул, словно это было само собой разумеющимся.
Маруся спрыгнула с подоконника, подошла к столу и забралась на свободный стул — обычно его никто не занимал. Устроилась поудобнее и посмотрела на Ивана.
Он взглянул на неё.
— Она присматривается ко мне, — заметил он.
— Она ко всем присматривается, — ответила я.
— Нет, — ответил Иван. — Это не то. — Он смотрел на Марусю так же спокойно, как и на всё остальное. — Кажется, она пытается что-то вспомнить.
Я перевела взгляд на кошку, потом на него.
— Вы сказали: кажется, она пытается вспомнить.
— Да.
— Интересный выбор слов, — заметила я, — для человека, который сам не помнит почти ничего...
Он подумал.
— Да, — сказал он, и впервые в его глазах промелькнуло что-то похожее на улыбку. — Интересный.
Я позвонила Наталье Степановне в половине девятого утра.
— Доброе утро, — произнесла она, пытаясь скрыть усталость в голосе. — Что стряслось?
— Ничего страшного, — ответила я. — За это утро у меня появился незнакомый мужчина, который ничего не помнит...
Пауза затянулась...
—В каком смысле не помнит? — переспросила она.
— В полном смысле. Стоит у калитки. Говорит, Иван. Только имя помнит, больше ничего. Ни документов, ни телефона, только чек двухнедельной давности в кармане.
Наталья Степановна вновь сделала паузу, чуть короче предыдущей.
— Маша, — продолжила она, — я же говорила: у старых домов много историй.
— Вы это к чему?
— К тому, — произнесла она, и голос у неё стал интонацией человека, который уже складывает вещи, — что я приеду. Часа через два. Завари чай покрепче и не выпускай его из дома.
— Он и не рвётся, — сказала я.
— Тем лучше.
Она повесила трубку.
Я вернулась на кухню.
Иван сидел за столом. Напротив него, на стуле, расположилась Маруся. Они молча смотрели друг другу в глаза — кошка и человек, потерявший память. В этом безмолвии было что-то сосредоточенное и загадочное, что заставило меня остановиться на пороге.
— Она что-то говорит? — спросила я.
Иван поднял взгляд.
— Нет, — сказал он. — Но такое ощущение, что могла бы...
Маруся не обернулась, её зелёные глаза смотрели на него спокойно и внимательно.
Я вспомнила её слова, сказанные ночью. Тогда она говорила вслух, хрипло и немного удивлённо, словно не ожидала от себя.
Я подумала о фразе Натальи Степановны: нет ничего случайного.
Вспомнила чек из супермаркета, которому уже две недели, и следы босых ног на влажной земле в подвале.
— Иван, — начала я, усаживаясь напротив. — Вам когда-нибудь снился этот дом?
Он взглянул на меня. Без удивления, без смущения — просто посмотрел так, как смотрит человек, когда вопрос кажется ему странным, но по какой-то причине понятным.
— Не знаю, — произнес он. — Я не помню, что делал последние... сколько же времени прошло?
— Две недели, — уточнила я. — По крайней мере, судя по чеку.
Он взглянул на чек, лежащий на столе.
— Две недели, — повторил он задумчиво. — Это долго...
— Да, достаточно долго, — согласилась я. — Чаю ещё налить?
— Пожалуйста, — ответил он.
За окном кружились снежинки. Маруся не отрывала взгляда от Ивана. Дом молчал — спокойно, уютно, без посторонних звуков и чужих голосов.
Просто молчал.
Но я уже ощущала — каким-то новым, обострившимся за последние сутки пятым чувством — что эта тишина временная. Не в плохом смысле, а в том, что история, которую я считала завершённой, только что перевернула страницу...
Дорогие читатели! Если вам понравился рассказ, пожалуйста, поставьте лайк. Мне, как автору, важно знать, что мои труды находят отклик у читателей. Это очень вдохновляет.
Мне нравится общаться с вами в комментариях 😉
С любовью и уважением, ваша Ника Элеонора❤️