ГЛАВА 13: ГОРЬКАЯ ПРАВДА ЕЛЕНЫ
Осенний вечер обнимал город прохладой и запахом мокрого асфальта. Адам стоял у подъезда дома Светы, вглядываясь в тёмные окна, и сердце его колотилось где-то в горле. Он ждал. Минуты тянулись бесконечно.
Наконец дверь открылась. Елена вышла — в легкой кофте, накинутой на плечи, зябко обнимая себя руками. Она похудела ещё больше, черты лица заострились, под глазами залегли тени. Но для него она была всё той же — самой красивой, самой любимой.
— Лена... — Адам сделал шаг вперёд, протягивая руку.
— Не подходи. — Елена отступила, и голос её прозвучал глухо. — Я ещё не решила, рада тебя видеть или нет.
Адам замер, словно наткнулся на невидимую стену.
— Я понимаю. Ты имеешь право злиться. Я всё понимаю.
— Правда? — горько усмехнулась она. — А что именно ты понимаешь? Сколько мы вместе? Три года? Четыре?
— Почти пять, — тихо ответил Адам.
— Пять лет, Адам. — Елена говорила, и с каждым словом голос её крепчал, наполняясь болью, которая копилась всё это время. — Пять лет я ждала, когда ты решишься. Я терпела звонки твоей матери, её презрение, твои отговорки, твои командировки, твоё вечное «давай подождём». Я откладывала свою жизнь, свою карьеру, детей — всё откладывала. И ты хочешь, чтобы я сейчас обрадовалась и побежала к тебе в объятия?
Она развернулась и пошла вдоль домов. Адам последовал за ней, боясь подойти ближе, но не в силах отпустить.
— Ты знаешь, что мне подруги говорили? — продолжала Елена, не глядя на него. — «Брось его, он никогда не решится. Ты теряешь время». А я им: «Нет, он другой, он любит, он справится». И что? Я оказалась дурой. Ты справился только тогда, когда я ушла. Когда поставила тебя перед фактом. Значит, все эти годы тебя устраивало так жить? Устраивало, что я — тайна, что я — «временная», что я — не для семьи?
Адам открыл рот, чтобы возразить, но она не дала:
— Я не хочу быть наградой, которую ты заслужил, пройдя квест «уговаривание матери». Я хотела быть той, ради кого ты готов на всё с самого начала. А оказалось, что я — просто повод для конфликта.
Он остановился и взял её за руку. Елена дёрнулась, пытаясь вырвать, но он сжал пальцы крепче.
— Ты права, — сказал он тихо, но твёрдо. — Абсолютно права. Я был трусом. Я боялся потерять мать, боялся осуждения рода, боялся всего. Но знаешь, чего я боялся больше всего? Потерять тебя. И я чуть не потерял.
Она замерла, но не обернулась. Он видел, как дрожат её плечи.
— Пойдём, сядем, — предложил Адам, кивая на скамейку в сквере.
Они сели. Елена молчала, но руку не вырывала. Адам держал её ладонь в своей, чувствуя, как холодные пальцы постепенно согреваются.
— Лена, я не буду оправдываться, — заговорил он. — Я был дураком. Но когда ты ушла, я понял, что дом без тебя — пустой. Что работа без тебя — бессмысленная. Что Москва без тебя — чужой город. Я поехал к матери не потому, что ты ушла, а потому что я наконец понял: без тебя мне не нужна никакая семья. Ты — и есть моя семья.
По щеке Елены скатилась слеза. Она быстро смахнула её, но он заметил.
— Я сказал матери: или ты принимаешь Елену, или у тебя не будет ни невестки, ни внуков. Вообще никого. Я не женюсь ни на ком, никогда.
Елена подняла на него глаза. В них плескалась боль пополам с надеждой.
— И она согласилась?
— Сначала плакала, проклинала. А потом... согласилась. Она испугалась, что останется одна. И я понял: она тоже боится. Так же, как и я боялся потерять её. Только я выбрал тебя.
Елена вытерла слёзы. Смотрела на него долго, изучающе.
— А если она снова начнёт? Если я приеду, а она опять будет молчать и смотреть волком? Если Умар снова появится? Если твои сестры будут меня унижать? Я не выдержу второй раз, Адам. У меня просто сил нет.
— Я защищу тебя, — ответил он, глядя прямо в глаза. — Клянусь. Если кто-то посмеет тебя обидеть — будь то мать, сёстры или кто угодно — мы уедем. Сразу. И больше никогда не вернёмся. Я поставлю жёсткую границу: или уважение к тебе, или нас нет в их жизни.
Елена горько усмехнулась:
— Легко говорить сейчас. А когда мать будет плакать и хвататься за сердце?
— Будет плакать, — кивнул Адам. — Но я не отступлю. Потому что я уже потерял тебя однажды и понял, что это хуже, чем потерять мать.
Они замолчали. Вечер сгущался, зажглись фонари, бросая на мокрый асфальт жёлтые пятна. Елена встала, сделала несколько шагов, потом вернулась.
— Я не знаю, Адам. Правда не знаю. Я люблю тебя, но я так устала. Устала бояться, устала ждать, устала быть чужой. Мне нужно время подумать. Неделя. Или две. Я не могу сейчас сказать «да» просто потому, что ты приехал и сказал красивые слова.
Адам кивнул:
— Хорошо. Я буду ждать. Сколько скажешь.
— И не звони каждый день. Дай мне подумать в тишине.
— Хорошо, — повторил он. Потом достал из кармана что-то мягкое. — Это твой шарф. Ты забыла. Я хранил.
Елена взяла шарф, прижала к лицу, вдохнула запах. Глаза её снова наполнились слезами.
— Спасибо, — прошептала она.
И, развернувшись, быстро пошла к подъезду. Дверь закрылась за ней. Адам остался один на скамейке, глядя на свет в окне.
---
Дома он не включал свет. Сел на диван в темноте и просидел так до утра. В голове крутились её слова: «Пять лет, Адам». Он закрывал глаза и видел её лицо — усталое, заплаканное, но любимое.
Телефон молчал. Он не писал, не звонил — держал слово. День. Второй. Третий. Работа, дом, работа. Пустота.
На четвёртый день не выдержал — написал одно слово: «Как ты?»
Ответ пришёл через час: «Думаю».
Он выдохнул. Она отвечает. Значит, не всё потеряно.
Прошла неделя. Адам лежал на диване, глядя в потолок, когда зазвонил телефон. Он схватил его, надеясь увидеть имя Елены, но на экране высветилось: Лейла.
— Лейла? Что случилось? — встревожился он.
Голос сестры был сбивчивым, испуганным:
— Адам, маме очень плохо. Давление, сердце. Мы в больнице. Врачи говорят... не знают, выкарабкается ли. Ты должен приехать. Срочно.
Адам сел. Сердце ухнуло вниз. Мать. Только недавно они почти помирились, и вот теперь это.
— Я вылетаю первой же возможностью, — сказал он, уже вскакивая. — Держитесь.
Положил трубку и замер на секунду. Потом схватил телефон, написал Елене: «Мать в больнице. Лечу в Грозный. Прости, что нарушаю нашу паузу. Я должен. Люблю».
Сумка собрана за пять минут. Он выбежал из дома, даже не оглянувшись.
ГЛАВА 14: ПОСЛЕДНЯЯ ИГРА МАТЕРИ
Адам бежал по терминалу аэропорта, лавируя между пассажирами с чемоданами. Регистрация заканчивалась через пять минут. Он влетел в зону посадки, когда стойка уже закрывалась, и успел в последнюю секунду.
В самолёте он сидел у окна, но не видел ни облаков, ни земли. Мысли метались: мать, больница, Лена, снова этот проклятый выбор. Он пытался дозвониться до Лейлы, но телефон сестры не отвечал — видимо, в больнице плохо со связью.
Он написал Елене: «Лечу. Мать в реанимации. Что бы ни случилось, помни: я тебя люблю». Ответа не было. Убрал телефон в карман и закрыл глаза.
---
Грозный встретил его холодным ветром и моросью. Адам поймал такси и назвал адрес больницы. Водитель что-то говорил, но он не слышал. Смотрел в окно на проплывающие улицы и чувствовал, как внутри всё сжимается.
Больница — серое здание с облупившейся краской, пахнущее лекарствами и хлоркой. В коридоре на стульях сидели Лейла и Танзила. Лейла плакала, уткнувшись в плечо младшей сестры. Танзила была бледная, как стена.
— Где она? Что говорят? — подбежал Адам.
Лейла подняла на него красные глаза:
— Инфаркт. Маленький, но инфаркт. Врачи сказали, состояние тяжёлое, но стабильное. Можно зайти на минуту.
Адам вошёл в палату. Мать лежала под капельницей, бледная, с кислородной маской на лице. Она открыла глаза и, увидев сына, слабо улыбнулась.
— Сынок... приехал... — прошептала она еле слышно.
Адам сел на стул рядом, взял её руку. Ладонь была сухой и горячей.
— Я здесь, мама. Не говори ничего, лежи.
Несколько минут они молчали. Мать сжимала его пальцы, не отпуская.
— Я думала, умру, и ты не приедешь, — прошептала она. — Думала, обиделся навсегда.
— Мама, ну что ты, — Адам погладил её по руке. — Ты же мать. Конечно, я приехал.
Мать помолчала, потом спросила:
— А та девушка... Лена... она с тобой?
Адам замялся:
— Нет, мама. Она в Москве. Мы... мы пока не вместе. Я жду, когда она решит.
В глазах матери мелькнуло что-то, похожее на удовлетворение, но она быстро отвела взгляд.
---
В коридоре Адама ждала Лейла.
— Адам, — зашептала она, оглядываясь. — Мама... она не просто так заболела. Она переживала из-за тебя. Из-за вашей ссоры. Из-за Лены. Ты же знаешь, у неё сердце слабое.
— Я знаю, — устало ответил Адам. — Но я не могу отказаться от Лены. Ты же сама говорила, что Лена хорошая.
— Говорила, — Лейла вздохнула. — Но мама... она старая. Она может не пережить, если ты женишься на русской. Подумай.
Адам посмотрел на сестру с болью:
— Лейла, я уже всё для себя решил. Я не отступлю.
---
Вечером матери стало немного лучше. Ей разрешили говорить, и она сама попросила Адама зайти.
Он сел рядом. Мать взяла его руку и долго смотрела в глаза.
— Сынок, я хочу тебя попросить об одном, — сказала она слабым голосом. — Может, последний раз.
Адам насторожился.
— Не женись на ней. На русской. Если ты это сделаешь... я умру. Сердце не выдержит. Ты хочешь моей смерти?
Адам смотрел на неё. В её глазах была не только слабость, но и что-то другое — расчёт. Он узнал этот взгляд. Так мать смотрела, когда в детстве пыталась заставить его сделать что-то против воли.
Он глубоко вздохнул и ответил тихо, но твёрдо:
— Мама, я не хочу твоей смерти. Но я не могу жить чужой жизнью. Если ты умрёшь из-за моей женитьбы... это будет твой выбор. А мой выбор — быть с ней.
Мать замерла. В её глазах вспыхнуло что-то — гнев, обида, неверие. Она не ожидала такого ответа.
— Ты... ты убить меня решил... — прохрипела она, схватилась за сердце, закатила глаза и потеряла сознание.
— Врача! — закричал Адам, вскакивая. — Срочно!
В палату вбежала медсестра, за ней врач. Адама вытолкали в коридор. Он стоял, прижавшись лбом к холодной стене, и слышал, как за дверью суетятся, как пикает аппаратура.
Подбежала Лейла:
— Что ты ей сказал?!
— Правду, — выдохнул Адам.
---
Ночь тянулась бесконечно. Адам сидел на жёстком стуле в коридоре, глядя на дверь реанимации. Мысли роились в голове, как растревоженные пчёлы. «Я убийца? Я довёл мать до инфаркта? Но если я сдамся сейчас, я потеряю Лену навсегда. А если мать умрёт... как я буду жить с этим?»
Он сжал голову руками. Тишина давила на уши. Где-то капала вода из крана. Размеренно, неумолимо.
Наконец дверь открылась. Вышел врач — уставший, с тёмными кругами под глазами.
— Стабилизировали, — сказал он устало. — Жить будет. Но ей нужен покой. Никаких волнений. Никаких стрессов. Вы поняли?
Адам кивнул. Врач ушёл.
Адам опустился на стул. Телефон завибрировал. Сообщение от Елены: «Как мама? Я переживаю».
Он смотрел на экран и не знал, что ответить. Рассказать, что мать чуть не умерла из-за его слов? Что она снова шантажирует его? Что он снова между двух огней?
Он написал: «Мама в реанимации. Я не могу сейчас говорить. Прости».
И выключил телефон.