Я припарковал внедорожник прямо у разбитого бордюра, зацепив колесом кучу мусора. На заднем сиденье лежали пакеты с дорогой женской одеждой и ещё одна спортивная сумка, набитая пачками сотенных купюр. Я решил, что пять тысяч, которые сунул ей вчера «на опохмел», — это курам на смех. Раз уж делать из неё человека, то с размахом: жильё, документы, новая жизнь. Старт должен быть таким, чтобы не сорвалась.
Но у гаражей было непривычно людно. Синие проблесковые маячки резали глаза, отражаясь в лужах. Я заглушил мотор и вышел, чувствуя, как внутри всё начинает нехорошо ныть.
— Что случилось? — бросил я проходящему мимо сержанту, преградив ему путь.
Тот мазнул по мне усталым взглядом, оценил дорогую куртку и джип.
— Да вот, беда тут… Бомжичку местную прирезали на рассвете. За «пятёру». Видать, стырила где-то или нашла шальные деньги, а свои же ей глотку и вскрыли из-за этой бумажки. Сейчас пытаемся понять, кто именно руку приложил.
Мир вокруг меня качнулся. «Хорошее дело». «Добрый бог-исправитель». Я хотел вытащить её из грязи, а в итоге просто нарисовал на её лбу мишень своей подачкой. Мой «дар» снова сработал через одно место, превращая благодеяние в кровавую баню.
— А где свидетели? — спросил я, и голос мой прозвучал как хруст сухого льда.
Мент неопределённо махнул рукой в сторону полицейского «Уазика». Там, у машины, сгрудилась кучка оборванцев. Они мялись с ноги на ногу, пряча глаза, а молодой следователь лениво заполнял какие-то бумаги, опершись на крышу патрульного авто.
Я двинулся к ним. Гнев, густой и чёрный, поднимался из самых глубин, из той самой таёжной дыры. Эти люди убили её за пять тысяч. За мою «милость».
Я подошёл вплотную к кучке бродяг. От них пахло перегаром и немытым телом, но сейчас этот запах мешался с едким запахом той гари из дыры, который начал сочиться из моих пор.
— Так, слушайте меня, — произнёс я, и следователь замер, выронив ручку. — Сейчас вы все вспомните, кто это сделал. Вы не просто вспомните, вы расскажете правду. И ты, начальник, запишешь всё до единого слова.
Я посмотрел на самого крепкого из бомжей, у которого на куртке виднелись тёмные, подсохшие брызги.
— А ты… ты сейчас расскажешь, как именно ты её резал. И почему тебе было не жалко её жизни за одну бумажку. Говори!
**************
Бомж размазывал грязь по лицу, и его голос дрожал не от страха перед законом, а от какой-то первобытной жути, которую он чуял во мне.
— Да не резал я её, братишка! — запричитал он, тыча пальцем в сторону пустых коробок. — Спасать бегал... По утру школьники эти нагрянули, класс шестой али седьмой, бес их знает. Они повадились сюда ходить, над Люськой ржать. Камни кидали, в палатку плевали, пока мы спали. А сегодня двое самых борзых... Жестокие они, паря. Не люди — волчата. Пришли, видать, за деньгами, увидали у неё ту бумажку, что ты дал. Она вцепилась, отдавать не хотела. Вот они её и... пером-то под рёбра. Подростки, мать их, что с них взять?
Я слушал это, и внутри меня что-то окончательно перегорело. Значит, не свои. Дети. Чистые создания, которые ради пяти тысяч и забавы лишили жизни ту, кого я только что нарёк Человеком.
Я повернулся к следователю. Тот замер, не сводя с меня остекленевшего взгляда.
— Так, начальник, — сказал я, и мой голос ударил по нервам присутствующих, как хлыст. — Собирай своих. Едем в местную школу. Ты сейчас найдёшь этих «волчат». По камерам, по описанию — мне плевать. Ты выведешь их ко мне прямо из класса.
Через тридцать минут коридоры школы огласились тяжёлым топотом. Учителя в испуге прижимались к стенам, а мы с ментами шли прямиком к кабинету директора.
— Выводи их в спортзал, — приказал я следователю, когда мы вошли в административный блок. — Обоих. Тех самых.
Директор попытался было заикнуться о правах ребёнка и протоколе, но я только глянул на него, и он покорно поплёлся открывать двери кабинетов.
В спортзале разбросаны маты. В центре стояли двое парней — на вид обычные подростки, в модных кроссовках, с дерзкими глазами. Они ещё не понимали, что их жизнь только что закончилась в той подворотне.
Я подошёл к ним вплотную. Менты стояли по периметру, не шелохнувшись, словно каменные истуканы.
— Ну что, герои? — тихо спросил я, чувствуя, как сила внутри меня требует выхода. — Рассказывайте, как вы бабушку в палатке резали. Громко рассказывайте. Чтобы все ваши одноклассники, что за дверью стоят, слышали.
*************
Голос Витьки, звонкий и ломкий, разрезал тишину спортзала, словно ржавая пила. Он не плакал. Он стоял, выпятив челюсть, и в глазах его горела такая лютая, взрослая ненависть, от которой даже у бывалых ментов по спине пополз холодок.
— Зачем? — выдохнул он, утирая нос рукавом дорогой толстовки. — Да потому что на мать мою похожа была! Один в один такая же харя пропитая. Бросила нас с батей, когда мне пять исполнилось. Ушла к какому-то хахалю, а батя с горя запил. Концы с концами едва сводим, он меня лупит через день, а сам всё её имя во сне шепчет. Я как увидел, что она там в коробках копошится, да ещё деньги откуда-то взяла… Сорвало меня. Хотел, чтобы ей больно было. Чтобы она за всё ответила, поскуда. И если мать свою встречу — так же сделаю!
Второй пацан, щуплый, с бегающими глазами, всхлипнул и мелко задрожал.
— А я… я просто держал. Витька сказал — надо. Я и держал. А когда она хрипеть начала, я… я обоссался со страху. Там лужа была, я специально упал, чтобы подумали, будто я просто в грязи извалялся. Мне её жалко было, … дядь, честное слово, жалко! Но Витька — он у нас главный, я против него не мог.
Я прошёл к низкой деревянной скамье вдоль стены, сел и обхватил голову руками. В висках стучало, а перед глазами стоял тот светлый, беззубый оскал Люси, когда она засыпала в своих коробках. Моё «доброе дело» вскрыло нарыв, который копился годами. Я принёс в эту школу не правосудие, а зеркало, в которое страшно было смотреть.
Весь мой дар, вся эта таёжная мощь сейчас казались мне тяжёлым, вонючим мешком с камнями. Я мог заставить их выпрыгнуть в окно, мог заставить признаться во всём на камеру, мог стереть им память… Но что это изменит в их исковерканных душах?
Витька смотрел на меня с вызовом. Он ждал удара, ждал крика, но он не ждал того, что я сейчас скажу.
Я поднял голову. Взгляд мой стал тяжёлым, как свинец.
— Значит, Витька главный? — тихо спросил я. — И ты хочешь, чтобы твоя мать за всё ответила?
Я встал и подошёл к нему вплотную. Менты за моей спиной даже не дышали.
— Слушайте мой приказ. Оба. Ты, Витька, с этого дня будешь видеть лицо этой женщины в каждом, кого захочешь ударить. Ты будешь чувствовать её хрип в своём собственном горле каждый раз, когда откроешь рот, чтобы сказать гадость. А ты… — я повернулся ко второму, — ты больше никогда не сможешь подчиниться чужой злой воле. Как только тебе прикажут сделать подлость — у тебя будут отниматься руки.
Я повернулся к следователю.
— Оформи их. По всей строгости. Без поблажек на возраст. Пусть сидят. А батю Витькиного найдите и… — я запнулся, — и просто приведите в чувство. Пусть проспится и поймёт, что он с сыном сделал.
Я вышел из спортзала, не оборачиваясь на крики, которые наконец-то прорвались сквозь ступор пацанов. На улице светило солнце, но мне казалось, что я всё ещё стою в той тёмной дыре в тайге.
******************************
Я долго сидел в машине, глядя, как солнечные зайчики прыгают по приборной панели. В голове каруселью крутились лица этих пацанов. Правильно ли я поступил? Мог ведь просто щёлкнуть пальцами — и стёр бы им память, и обиды детские выжег, и кровь с рук убрал. Сделал бы из них чистые листы.
Но кто даст гарантию, что на этих листах жизнь снова не напишет какую-нибудь гадость? Психика — штука тонкая. Если внутри сидит гниль, она дырочку найдёт. Сегодня — бомжиха, завтра — старушка в тёмном переулке ради кошелька. А так… пусть помнят. Пусть этот хрип у них в ушах стоит, как предохранитель. Может, хоть страх сделает их людьми, раз совесть не справилась.
Не знаю. Прав я или нет — рассудит только та дыра в тайге, которая меня этим наградила. Но сейчас от всей этой дряни, от запаха тления и детской злобы меня буквально выворачивало. Хотелось чего-то по-настоящему светлого, чистого, где нет места хитрости и оправданиям.
Я затянулся сигаретой, выбросил бычок в окно и резко выкрутил руль. Мой путь лежал в областную детскую больницу.
Там, в отделении онкологии или тяжёлых травм, никакой дар не будет лишним. Там не надо ломать волю или мстить — там надо просто возвращать жизнь. Я представил, как вхожу в палату к какому-нибудь безнадёжному пацану, смотрю ему в глаза и просто говорю: «Живи. Твои клетки теперь здоровы. Вставай и иди».
Я подъехал к белым корпусам, окружённым старыми липами. Охрана на въезде даже не успела открыть рот — я просто мазнул взглядом по будке, и шлагбаум послушно взмыл вверх.
В приёмном покое пахло хлоркой и застарелой тревогой. Матери с красными от слёз глазами, суетливые медсёстры, врачи с серыми от недосыпа лицами. Я шёл сквозь эту толпу, чувствуя, как внутри меня копится та самая гулкая энергия.
— Где здесь самое тяжёлое отделение? — спросил я у дежурного врача, преградив ему путь в коридоре.
Он хотел было что-то буркнуть про пропуск и бахилы, но осёкся, поймав мой взгляд. Его зрачки расширились, а плечи опустились.
— Четвёртый этаж… Реанимация и интенсивная терапия, — прошептал он, указывая на лифт. — Там сегодня совсем плохо… девочка одна, Настенька. Врачи говорят — часы остались.
Я кивнул и зашагал к лифту. Теперь я знал, зачем мне всё это было дано. Не ради баб и денег, а ради этого одного момента.
**************
Четвёртый этаж встретил меня оглушительной, стерильной тишиной, которую нарушал лишь мерный, бездушный писк мониторов. В палате интенсивной терапии было сумеречно. Настенька, тоненькая, почти прозрачная девочка лет восьми, лежала среди хитросплетения трубок и проводов. Её личико, бледное, как восковая свеча, казалось совсем крошечным на огромной подушке. Тёмные круги под закрытыми глазами выдавали ту недетскую муку, которую она терпела последние дни.
Врач у поста прошептал, что надежды нет. Опухоль в мозгу не оставила шансов, а на прошлой неделе пришла чёрная весть: родители погибли в аварии по дороге к ней. После этого Настя просто перестала бороться. Она уходила тихо, захлёбываясь в одиночестве.
Я подошёл к её кровати. Сердце сжалось в ледяной комок. Я протянул руку и коснулся её лба — он был сухим и горячим.
— Настенька, — позвал я тихо, вкладывая в голос всю ту силу, что принёс из тайги. — Посмотри на меня. Слушай мой приказ. Ты здорова. У тебя ничего не болит. Тебе легко и тепло. Открой глаза и улыбнись.
Её ресницы дрогнули. Медленно, словно преодолевая сопротивление всей вселенной, она приоткрыла глаза. В их мутной глубине на мгновение вспыхнула искра. Она посмотрела на меня, и на её губах, потрескавшихся от жара, появилась слабая, удивительно ясная улыбка.
— Мне… не больно, — прошептала она, и её маленькая ладошка доверчиво накрыла мою руку. — Спасибо, дядя… Мне приснилось, что мама с папой ждут меня у реки. Там так красиво…
Я стоял, затаив дыхание, ожидая чуда. Ждал, что сейчас приборы изменят свой ритм, что опухоль рассосётся под действием моей воли. Но чуда не случилось. Монитор продолжал чертить ровную, безжалостную кривую. Настя улыбалась, она верила, что спасена, но её тело, изъеденное болезнью, больше ей не подчинялось.
Я дурак. Какой же я был дурак. Я мог приказать человеку встать, мог заставить мертвеца идти, но я не мог приказать клеткам перестать делиться, а смерти — повернуть вспять. Мой дар был властью над разумом, над чужой волей, но он был бессилен перед самой природой. Я просто подарил ей красивую ложь перед концом.
Я сидел рядом с ней два часа, не выпуская её руки. Мы молчали, но она не сводила с меня сияющего взгляда, пока он не начал медленно гаснуть. Писк монитора сорвался на монотонный вой.
Внутри меня что-то с сухим хрустом сломалось. Я вышел в коридор, не видя ничего перед собой. Все мои миллионы, все мои приказы, вся эта «божественность» стоили меньше, чем один вздох этой девочки.
*********************
Через час
*********************
Гул в ушах от сработавшей подушки безопасности мешался с бешеной пульсацией в висках. Я вывалился из разбитого джипа, сплёвывая кровь и крошку лобового стекла. Передо мной зияла дыра в дорогущем кованом заборе, а в глубине двора, среди стриженых газончиков, возвышался особняк — пафосный, безвкусный, залитый мягким светом фонарей.
Чиновники. Твари в дорогих костюмах, чьи подписи стоят дороже детской жизни. Врач в больнице сказал ясно: полгода назад Настеньку можно было спасти. Была надежда. Были технологии. Не было только денег — ни у родителей, ни в бюджете, который эти крысы пустили на гранитные бордюры и свои золотые унитазы.
Ко мне уже бежал охранник, на ходу расстёгивая кобуру. Лицо его было перекошено от недоумения и ярости.
— Стоять! Руки за голову, сука! — заорал он, вскидывая ствол.
Я поднял на него глаза. Внутри меня сейчас выла сама тайга, та самая чёрная пустота, что не знает жалости.
— Иди за мной, — обронил я, и мой голос прозвучал как скрежет тектонических плит. —Делай всё, что я прикажу.
Охранник запнулся. Его рука с пистолетом безвольно опустилась, взгляд остекленел. Он молча развернулся и зашагал следом за мной к парадному входу.
Дверь поддалась легко. В холле пахло дорогим деревом и воском. Из глубины дома, шлёпая тапками по мрамору, вышел мужчина в шёлковом халате. Мэр города. Лицо сытое, холёное, в глазах — ленивое раздражение хозяина жизни.
— Что здесь происходит? Кто вы такие? Семён, ты почему его впустил?! — начал он, но голос его сорвался, когда он увидел моё лицо, измазанное кровью.
— Сука! — выкрикнул я, и этот крик эхом ударил в высокие потолки. — Тварь ты лощёная! Денег нет на лекарства? Полгода назад надежда была!
Мэр попятился, натыкаясь спиной на золочёный столик. Его губы задрожали, он пытался что-то выдавить про полицию, про права, про ошибку… Но я уже не слышал. Перед глазами стояло бледное личико Настеньки и её последняя, слабая улыбка.
Я повернулся к охраннику, который стоял за моей спиной как неподвижное изваяние.
— Семён, — позвал я тихо, и от этой тишины мэр вжался в стену. — Выбей этой крысе все зубы. До единого. Пусть почувствует, каково это, когда ты хочешь кричать, а тебе не дают.
Охранник шагнул вперёд. Его кулак, тяжёлый и привыкший к насилию, с глухим хрустом врезался в челюсть чиновника. Раздался вопль, тут же захлебнувшийся кровью.
Я присел в кожаное кресло и смотрел на это, не чувствуя ни жалости, ни удовлетворения.
******************
— Хватит! — оборвал я, когда хруст костей стал слишком отчётливым.
Охранник замер с занесённым кулаком, тяжело дыша. Мэр сполз по стенке, сплёвывая густую алую слюну на белоснежный мрамор. Его холёное лицо превратилось в сизое месиво, но в глазах, заплывших от ударов, всё ещё теплился остаток разума.
Я подошёл и присел перед ним на корточки, не обращая внимания на пятна крови. Мы говорили долго. Я про Настеньку, про пустые шприцы в процедурных и про ту безысходность, что пахнет хлоркой. А он… он хрипел в ответ свою правду. Про вертикаль власти, про откаты, которые уходят наверх, про тендеры, где шаг вправо — и ты сам окажешься в кювете. Он оправдывался системой, словно она была стихийным бедствием, а не делом его же рук.
И тут сверху, с широкой дубовой лестницы, послышался топот. Двое пацанов, лет десяти и двенадцати, в пижамах, с перекошенными от ужаса лицами, вылетели в холл. Они не испугались вооружённого охранника, не испугались меня — они просто бросились к отцу, загородив его своими телами. Младший вцепился в подол его шёлкового халата, а старший встал в боксёрскую стойку, хотя его руки ходили ходуном.
Весь мой праведный гнев вдруг лопнул, как перезрелый нарыв. Опять дети. Опять я ломаю чьи-то судьбы, пытаясь починить свой мир.
— Назад, — бросил я охраннику, и тот послушно отступил в тень колонны.
Я поднялся, чувствуя во рту горький привкус того дыма и стыда. Смотреть на эту сцену было тошно. Я ведь пришёл сюда за справедливостью, а принёс только очередную порцию боли.
— Мог бы и продать свой чёртов дом, — бросил я мэру, глядя, как он прижимает к себе сыновей окровавленными руками. — Продать и спасти хоть десяток таких, как она. Но ты выбрал мрамор для пола.
Я развернулся к выходу, чувствуя, как сила внутри меня давит на виски, требуя новых приказов.
— Забудьте всё, что здесь было, — произнёс я, уже перешагивая через обломки забора. — Спишите на ограбление или несчастный случай. Никто не виноват. Живите как жили.
Я шагал по ночной улице, а за спиной оставался особняк... Самара вокруг меня гудела миллионами голосов, и каждый из них теперь казался мне фальшивым. Мой дар превращал мир в театр марионеток, где я был единственным зрителем, которому осточертел этот спектакль.
Мне нужно было назад. К той дыре. К тому источнику, который выпил мою человечность и подсунул взамен этот проклятый голос.
ПЕРВЫЙ ЭПИЗОД (ПОЛНАЯ ВЕРСИЯ) <<<< НАЧАЛО ЗДЕСЬ