Легендарное ленинградское утро встречало нас привычным свинцовым небом и пронизывающим ветром с Невы. Наш «Икарус», гордость венгерского производства, но уже изрядно потрепанный отечественными дорогами, весело тарахтел дизелем, увозя две учебные группы 4 факультета на очередной подвиг. Куда — тайна, покрытая мраком. Мы, будущие офицеры ВОСО, понятия не имели, что будем грузить или разгружать сегодня. Романтика, да и только.
Пункт назначения обнаружился за высоким забором Ленинградского порта. Запахло морем, рыбой и сыростью. На причале нас ждала величественная картина: огромный корабль, а в его трюме, словно гигантские кирпичи, громоздились горы брикетов в плотной коричневой бумаге. Масло сливочное. Весовые категории — по 20 кг. Импортное, судя по всему. Страна, изнемогавшая от «застоя» и пустых полок, принимала многотысячную партию стратегического продукта для всех жителей страны.
Работа закипела. Поддоны с брикетами взмывали в небо на крановых стропах, плавно опускались на причал, а мы, бравые курсанты, должны были загрузить это добро в рефрижераторы-вагоны. Работа нехитрая, но требующая физической силы: 20 килограммов холодного, скользкого сливочного монолита — штука серьёзная.
Но, как известно, самая тяжёлая работа — та, которую делают голодные люди. А мы, курсанты, были голодны всегда. Утренняя каша в училище уже давно растворилась в бездонных желудках, а до обеда было далеко. Запах масла, плотный, жирный и такой аппетитный, витал над причалом густым облаком, сводя с ума.
— Ребята, гляньте, что это? — первым не выдержал кто-то из нашего взвода, разрывая бумагу на одном из брикетов.
Внутри оказалось нечто неземное. Не тот бледно-желтый маргарин, что изредка появлялся в магазинах по талонам, а чистейшее, ярко-желтое, почти оранжевое масло. Оно так и просилось в рот.
— Мужики, нам старшие говорили: «Только не вздумайте жрать! Организм не выдержит», — робко напомнил кто-то. Но голос его потонул в общем гуле одобрения.
Пальцы сами тянулись к масляной глади. Мы отщипывали куски, мазали их на хлеб, привезенный с собой, или, когда хлеб кончился, ели просто так. Холодное, соленоватое, оно таяло во рту, создавая обманчивое чувство сытости. Мы чувствовали себя если не Рокфеллерами, то уж точно героями-покорителями дефицита.
— Не, так дело не пойдет, — раздался уверенный басок из второго взвода. Это Вадик Кольцов, сержант, наш признанный заводила и бывалый парень из Днепропетровска, с видом профессора-диетолога наблюдал за нашей вакханалией. — Его надо с солью есть. Как сало. Иначе не раскроется.
Вадик, как истинный джентльмен удачи, извлек из недр своей курсантской сумки пачку поваренной соли. Он отсыпал каждому желающему по щепотке прямо в ладонь. Мы макали куски масла в соль и отправляли в рот. Это был гастрономический оргазм эпохи застоя. Соль делала масло ещё вкуснее, ещё жирнее, ещё обманчивее. В глазах Кольцова читалось удовлетворение от щедрости души. Герой.
К вечеру мы, уставшие, но гордые, погрузили все вагоны. Животы были приятно тяжелы, а на душе царил маслянистый покой. Казалось бы, райская жизнь.
Прозрение наступило на следующее утро.
Оно наступило не как звонок будильника, а как сигнал воздушной тревоги, прозвучавший одновременно в организмах двух учебных групп. История умалчивает, кто добежал первым, но тактика массового забега была отработана с военной четкостью.
Весь курс капитана Ефимовича , а точнее 683 и 682 учебные группы, в тот день сидели на "очках". Туалеты напоминали филиалы ада, где главным наказанием было неотвратимое, мучительное и обильное очищение. Организм, непривыкший к таким пищевым излишествам, объявил нам вендетту.
Вадик Кольцов, чей совет мы приняли за истину в последней инстанции, сидел на корточках в общем ряду, сжимая пачку соли, которая уже не казалась спасительной. В его глазах читалось глубокое философское разочарование в пищевых экспериментах.
— Вадик, может, ещё соли? — простонал кто-то из кабинки.
Кольцов промолчал. Он понял главное: даже в благословенном дефицитном раю нужно знать меру. А ирония судьбы заключалась в том, что мы, наконец, наевшись масла до отвала, провели остаток дня не на причале, а в тесной дружбе с туалетом, постигая азы не военного дела, а суровой бытовой диареи. Время застоя для наших желудков наступило чуть позже, чем для всей остальной страны.